Книга Зверь в Ниене, страница 97 – Йёрген Теодорсон

— Подтвердить на суде? – с ноткой любопытства спросил Карл-Фридер Грюббе. – Под присягой?

— Да, – сухо ответил управляющий.

— Это вызовет серьёзные разногласия с риксканцелярией. Возникнут даже разночтения с церковной книгой, – укоризненно заметил юстиц-бургомистр. – Вот ответ из магистрата Стокгольма. Хильдегард Йёргенсон Тронстейн умер, оставив единственного наследника – Ингмара Хильдегардсона Тронстейна, потомственного дворянина, который, как нам известно, служит конюхом в Бъёркенхольм-хоф и ведёт скромную жизнь кучера при фру Анне Елизавете. Возникает закономерный вопрос: кому досталось его имущество, если из живых родственников столичный магистрат обнаруживает разве что сестру Хильдегарда Тронстейна – Хильду, появившуюся на свет в один день с ним?

Клаус Хайнц выудил официальное письмо и положил на стол. Управляющий потянулся к нему, но Грюббе быстро прижал бумагу с обеих сторон.

— Нет, нет. Из моих рук, – предупредил он. – Разумеется, мы получим точно такое же снова, но потеряем время.

Откинув голову далеко назад, управляющий с трудом водил глазами по строчкам.

Шрамы на его лице наливались кровью.

— Называйте меня Хильдегардом Тронстейном.

Было понятно – не вспылит. Против двоих решительных и наделённых властными полномочиями мужчин шансов у знаменитого свирепым нравом управляющего не было. Даже если учесть, что гости не станут применять оружие.

— За много лет я привык к этому имени.

— «Привыкла».

— Привыкла, – согласилась Хильда.

— Думала, я не узнаю? – Грюббе мрачно и торжественно улыбнулся. – Это королевский фогт Сёдерблум никогда бы не понял. А вот ленсман Штумпф давно выведал, верно?

Хильда молчала, и юстиц-бургомистр кивнул сам себе.

— Конечно, проведал. Старый волк знает всё обо всех.

— Почти обо всех, – в голосе управляющего звучала неприкрытая угроза. – Он не знает о былых днях баварского фогта и секретаря нотариуса в Нюрнберге. А ведь они славно тогда порезвились со своей шайкой, отправляя состоятельных горожан на тот свет со всем семейством, чтобы прибрать к рукам их имущество. Ты запутывал следствие, а ты, – указала пальцем Хильда на съёжившегося Хайнца, – подделывал нотариальные записи. Ты даже свою семью отравил. Сам? Нет? Конечно, не своими руками, ты слишком слаб для таких поступков. В любом случае, ваша банда пошла на виселицу, и только вы бежали от возмездия, прихватив с собою, что можно было унести.

Они долго сидели недвижно.

«Когда я слышу слово “Нюрнберг”, моя рука тянется к пистолету», – думал Клаус Хайнц, но не мог решиться.

— Если знаешь ты, почему не знает Игнац Штумпф? – наконец спросил Карл-Фридер Грюббе. Голос его звучал невозмутимо.

«Знают двое – знает и свинья, – смекнул Хайнц. – А если все знают и молчат, запугивать нас обнародованием всем известного едва ли получится».

В душе его забрезжила надежда, что разговор как-нибудь выедет на твёрдую почву согласия, и стрелять в Бъёркенхольм-хофе вряд ли понадобится.

— Не дело черни лезть в дела господские. Крестьяне должны усердно работать, а ленсмана удел – собирать с них налог без недостачи, да вникать в их быт, чтобы знать, кто в чём провинился. Но выше хутора деревенщине не следует задирать нос. Игнац Штумпф надёжно взнуздан нами с госпожой и никогда не взбрыкивал.