Книга Вне закона, страница 165 – Всеволод Крестовский

— Ох, в этом-то я уж достаточно и на самом себе убедился! – полугрустно, полушутливо со вздохом покачал головою Вельтищев.

— Тссс!.. Не произносить таких слов! – ласково приложив к его губам свой пальчик, шутя воспретила Людмила. – Если я и воспользовалась тобою, – прибавила она с выражением любви и убеждения, – так верь мне, что это для твоего же собственного счастия, мой милый.

После столь полного и столь искреннего примирения с Людмилой Вельтищев самым естественным психическим процессом вернулся к любви и к тому обаянию, которое неизменно производила на него эта женщина. Теперь в отношениях его к ней проявилась только та особенность, что он, признав неизбежность будущего брака с нею, а также и превосходство над собою ее ума, характера и силы воли, уже доброхотно и почти незаметно для себя подчинился полному ее влиянию. При этом, конечно, дружба и участие Ирины Вельтищевой отодвинулись на самый дальний план в его сердце. Эта женщина и в особенности ее теплая дружба и постылая любовь стали теперь тяготить его еще более, чем прежде. Он искал случая, как бы поскорее отделаться от нее под благовидным предлогом, а предлог наиболее удобного свойства сам собою подвертывался в желании Ирины ехать за границу. Он пообещал ей устроить ее дела, выдал ей часть ее собственных денег из тех «неприкосновенных» трехсот тысяч, которые были, по завещанию, оставлены ей мужем, и стал усиленно торопить ее отъезд, горячо уверяя, что поспешит за нею и сам сейчас же, как только удастся ему окончательно привести в порядок дела покойника Макса и свои собственные.

* * *

Недели через три Ирина уехала, а в тот же самый день суд приговорил и Валерьяна Коробова, в силу 245-й и 251-й статей «Уложения о наказаниях», к лишению всех прав состояния и к ссылке в Сибирь на каторжные работы при шестилетнем сроке, ввиду некоторых смягчающих обстоятельств.

Валерьян сдержал данное слово: он ни единым намеком не скомпрометировал перед судом имя той женщины, которая называлась его женою, и с тихою покорностью встретил решение своей участи, сопровождаемый полным равнодушием общества и фарисейским порицанием умеренно-либеральной газеты господина Цемша.

Ирина уже несколько месяцев жила в одном из уединенных пансионов на берегу Женевского озера. Она ни с кем не познакомилась и вела жизнь до такой степени тихую, исполненную одиночества и добровольного отчуждения, что получила даже от каких-то двух русских семейств, проживающих по соседству, название чудачки. Внутреннее искание мира и затишья, вместе с потребностью покоя, были в ней столь велики в первое время ее прибытия сюда, что она просто боялась каждого нового знакомства и новых встреч, которые могли бы напоминать ей про людей и жизнь, только что оставленную за чертою ее отечества. Для этого она и избрала себе приют, удаленный от шума и гомона городской жизни. Она ждала Вельтищева, который обещал приехать как можно скорее, и вела с ним довольно деятельную переписку. Это были письма, где высказывалось все угнетенное состояние ее души, которая нигде и ни в чем не могла примириться с собою после смерти мужа. Она давно уже чувствовала, что эта смерть как будто и в самом деле провела какую-то роковую черту между нею и Платоном Вельтищевым. Она все еще сильно и много любила этого человека, но уже далеко не по-прежнему: теперь к ее чувству примешивалась вечная тревога, вечное сознание совершенного преступления и потому вечный укор совести. Она не стала презирать Вельтищева, да и не могла этого сделать, потому что сознавала самое себя виноватою в равной с ним степени, и даже еще больше, чем он. «Потому что я могла, я должна была отвратить его от этой мысли, – думала Ирина, – а я этого не сделала, я молча согласилась». После смерти мужа она чувствовала, что не может уже ясно, спокойно и прямо смотреть в глаза Платону: жгучее чувство стыда и совестливости постоянно заставляло ее при встрече с ним потуплять или отводить свои глаза в сторону; она, конечно, пересиливала себя при этом, но тем не менее в глубине души ее это было так. Иногда ей хотелось бы уйти от людей, и от жизни, и от него, и от самой себя куда-нибудь в такую даль, в такой уголок «не от мира сего», где ничто и никогда уже не напомнило бы ей ни про этого человека, ни про ее прошлое. В эти минуты она испытывала жажду полного уединения, желание окончательной отчужденности и рада была своему одиночеству. Но находили порою и другие минуты: вечный гнет укоряющей совести иногда вдруг принимался давить ее такою тяжестью, что она, изнемогая под ним, живо начинала чувствовать свое бессилие, беспомощность и сиротство – и тогда-то вот в ней являлась потребность видеть своего сообщника, убедиться воочию, что и он страдает точно таким же образом, и, наконец, потребность того, чтобы он поддержал и хотя сколько-нибудь своею взаимностью, своим словом ободрил и облегчил ее душу. В эти минуты она принималась писать к Вельтищеву, призывая его к себе и моля протянуть ей руку нравственной помощи. В ответах своих из России он баюкал ее обещаниями скорого приезда, который каждый раз, и будто бы к живейшей досаде его, все оттягивается какими-нибудь новыми, непредвиденными препятствиями и затруднениями. Однако с течением времени ответы его становились все короче и холоднее, все реже и реже и наконец совсем прекратились.