Книга Вне закона, страница 187 – Всеволод Крестовский

Но сделанного уже не воротишь. Да и как она могла бы обвинить одну себя, раз решившись говорить только правду и этою правдой положить начало покаянию?

Она бы запуталась в противоречиях, в недомолвках, пришлось бы прибегать к разным хитросплетениям и лгать – опять лгать! А с ложью не могла более мириться душа Ирины. Таким образом, тайна Вельтищева невольно всплывала наверх, выносимая тем началом истины, которое лежало в искреннем покаянии Ирины. Теперь она сделалась к нему не только равнодушна, но в христианском чувстве своем даже жалела его, болела о нем душою и, упрекая себя в его несчастии, намеревалась употребить на суде все от нее зависящее, чтобы, не искажая истины, облегчить его участь. Словно бы огненными письменами запечатлевались в ее сердце слова: «возлюбите враги ваша»; она сознавала всю великость этого христианского завета и, раз отдавшись полному покаянию, не желала более никому и никогда зла на свете. В этом-то чувстве и лежало начало ее упреков самой себе за судьбу Вельтищева и Людмилы. Но рядом с этими упреками не умолкала в ней и жажда возмездия себе за свое преступление; эта жажда искупительной кары сильнее всех остальных чувств проявлялась в ее душе – и Ирина с покорностию и смирением ждала своего приговора, молясь только о том, чтобы приговор этот был жесточе, беспощаднее для нее самой и как можно легче для ее сообщника. В безграничной вере своей, всю силу которой восприяла только в своем заточении, она надеялась, что высшее милосердие услышит ее первую, самую пламенную и самую чистую молитву.

Между тем чета Вельтищевых тоже была посажена. Впрочем, заточение Людмилы было весьма непродолжительно, так как прокурорский надзор освободил ее из-под ареста по недостатку каких бы то ни было законных улик относительно ее участия в преступлении. С мужем она не могла видеться: к нему никого не допускали; но тем энергичнее принялась хлопотать Людмила в его пользу. Она обратилась к фон Шнитцли с просьбой взять на себя защиту ее мужа – непримиримый Гамбетта обещал ей употребить весь свой талант, чтобы блистательно доказать невинность Платона Васильевича.

— Этого требует не только правда, не только дружба моя к нему, – говорил ей Гамбетта, – но и порядочность того литературного, дорогого кружка, к которому мы принадлежим с вашим мужем.

Фон Шнитцли вместе с Людмилой возбудили вопрос о сомнительном состоянии умственных способностей и рассудка Ирины Вельтищевой. Самый факт ее самообвинения был столь редкостен и оригинален, что на заявление знаменитого адвоката было обращено серьезное внимание и Ирина была подвергнута испытанию. Ее перевели в клиническое отделение душевных болезней.

Когда дело подходило уже к концу, ей через одного из членов суда и в присутствии экспертов было предложено избрать себе защитника.

— Как! Защищаться?! – воскликнула Ирина. – Я не хочу никакой защиты! Мне нужна не защита, а обвинение и кара! Я не позволю никому защищать меня и сама не скажу за себя ни слова!

Эксперты и член суда значительно переглянулись между собою.

— Вам будет назначен защитник судом, – объявили ей.

— Я не приму его! – с твердостью возразила Ирина.

— Но этого требует закон.

— Я не приму его! – повторила она. – И не думаю, чтобы человеку насильно можно было навязывать защиту, если он сам вовсе не хочет ее!