Книга Вне закона, страница 199 – Всеволод Крестовский

— Итак! Вы говорите, что дали свое согласие на смерть мужа? – принимая изящно-адвокатскую позу, заговорил фон Шнитцли. – Хорошо-с! Но скажите нам, сколько времени длилась ваша любовь до дня катастрофы?

— Около трех лет, – потупясь, тихо ответила Ирина.

Председатель остановил защитника и предварил подсудимую, что она, если ей угодно, может и не давать ему ответов, не касающихся непосредственно самого дела. Вслед за этим между председательствующим и бароном возникло некоторое пререкание, в котором последний настаивал, что его вопрос имеет к делу самое существенное отношение. Пререкание это было остановлено самою Ириной, которая заявила, что она готова отвечать на все вопросы без исключения, с чьей бы стороны ни были они предложены, – и воля подсудимой была уважена.

— Итак, я продолжаю! – снова приняв ту же позу, начал фон Шнитцли. – Если ваше взаимное чувство могло длиться около трех лет, не возбуждая ни в ком ни малейших подозрений, а главное, если ваш муж не видел в этих отношениях ничего предосудительного, то скажите, какая же необходимость была прибегать к средствам насильственной смерти?

— Такова была воля моего сообщника! – пожала плечами Ирина.

— Но эта воля, – возразил председатель, – должна же была иметь свои причины, которые не могли не быть вам известны. Скажите, как, по-вашему, с какою целью сделано преступление?

— Теперь я не знаю, с какою целью оно сделано! – подумав, открыто ответила Ирина. – Но тогда… мое положение в доме мужа было довольно тяжелое, я имела все, за исключением своей воли, своей свободы… Я вынуждена была прибегать к уловкам, к обману… Платон Васильевич, убеждая меня дать мое согласие, говорил, что эта смерть принесет нам обоим столько свободы, столько счастия для нашей любви, столько независимости для нашей жизни где-нибудь за границей и, наконец… наконец, столько новых богатых средств… Все это были причины, в этом и была цель… По крайней мере, тогда все это говорилось.

— Я позволю себе заранее просить господ судей и присяжных заметить хорошенько это показание подсудимой, – произнес с легким вздохом фон Шнитцли, обводя глазами тех, к кому относилась его речь, принимая при этом еще более адвокатски-изящную, щегольскую позу.

— Теперь еще один вопрос, – продолжал председатель. – Скажите нам, какое средство было употреблено для того, чтобы лишить жизни вашего мужа? Известно ли вам это средство?

— Нет, я не знаю… это было от меня скрыто, – ответила Ирина.

— Но какие признаки насильства нашли вы на трупе? Был ли он убит, задушен или отравлен?

— Не знаю, но думаю, что отравлен.

— Отравлен? Но как вы полагаете, какой яд мог бы отравить его так легко и быстро?

— Не знаю.

— Я попрошу суд прочесть акт медицинской экспертизы! – с утонченною вежливостью обратился к председателю фон Шнитцли.

Секретарь громко и внятно начал чтение протокола, где говорилось, что такого-то числа, месяца и года, в присутствии таких-то и таких-то было произведено изъятие из могилы трупа покойного Максима Вельтищева для надлежащей экспертизы, но, по самом тщательном и разностороннем исследовании, произведенном такими-то и такими-то, не обнаружено решительно никаких следов, которые указывали бы на несомненное присутствие в организме покойного какого-либо яда, и потому – был ли он отравлен или нет – теперь уже невозможно определить с точностью, ибо экспертиза произведена на десятом месяце после смерти и труп найден в состоянии крайнего разложения. Эксперты, спрошенные после прочтения этого документа, подтвердили перед судом данные ими заключения.