Книга Вне закона, страница 204 – Всеволод Крестовский

Он, как дрозд под органчик, был заранее уже нашколен самим бароном фон Шнитцли, и хотя шилообразный адвокат являл собою круглую либеральную бездарность, тем не менее этот дрозд хорошо спелся со своим органчиком. Защиту свою он вполне основал на мнении того ученого-психиатра, который усматривал в Ирине однопредметное помешательство, хотя в его речи, наряду с европейскими авторитетами психиатрии, почему-то вдруг зафигурировали вовсе некстати имена Бокля и Милля, тем не менее главный смысл всей защиты сводился к доказательствам окончательного умопомешательства его клиентки.

— Господа присяжные! – воскликнул он между прочим. – Господа судьи! Вы, которые стоите на высоте современного развития, позвольте спросить: если бы это преступление действительно было совершено, то может ли кто-нибудь из нас, во второй половине девятнадцатого столетия, то есть в то время, когда общество наше сбрасывает с себя оковы разных обветшалых традиционных предрассудков, – может ли кто из нас, говорю я, допустить возможность такого абсурда, чтобы человек в здравом рассудке, а тем более преступник, вдруг добровольно явился бы перед судом в роли самообвинителя, побуждаемый к тому – чем же?.. Странно даже вымолвить! Голосом совести, угнетаемой страхом Страшного суда, жупела, геенны огненной, наказанием в загробной жизни!.. Очевидно, что подобные печальные явления в наш век возможны только в области психиатрии, где известен даже особый вид подобной болезни, характеризуемый названием mania religiosa^[18]. Подсудимая, как доказала уже экспертиза, страдает именно этою болезнью, и мой даровитый и многоуважаемый собрат по защите был совершенно прав, когда в блистательной речи своей выразился, что место этой несчастной женщины не здесь, не на скамье подсудимых, а в доме Всех Скорбящих. Господа присяжные! – воскликнул он в заключение. – Я надеюсь, что, как представители совести нашего общества, которое есть дитя прогрессивного и гуманного века, вы не поддадитесь влиянию абсурдных предрассудков, на почве которых было построено шаткое здание самообвинения, и вынесете оправдательный приговор подсудимой!

Так как прокурор не нашел со своей стороны возразить что-либо в поддержку обвинения, то председатель предложил обоим обвиняемым – не имеют ли они еще чего добавить к словам своих защитников.

Оба отвечали утвердительно – и первое слово дано было Платону.

— Я могу сказать только одно, – начал он, весь бледный и взволнованный, – если все судебное следствие, если все усилия защиты были недостаточны и мне суждено услышать обвинительный приговор, я… я покоряюсь ему… с чистой совестью. – Голос его дрогнул и упал. – Что бы мне ни угрожало, но… я не виновен! – докончил он совсем уже глухо.

— Госпожа Вельтищева, очередь за вами! – напомнил председательствующий Ирине, которая сидела, погрузясь в глубокое сосредоточенное раздумье.

Она словно бы очнулась и затем медленно и плавно поднялась с места. Взоры всех присутствующих невольно приковались к ее строгой и стройной фигуре, которая, почти стушевываясь как-то доселе, вдруг будто бы выросла в эту последнюю минуту. В этой открыто поднятой голове, в этом выпрямленном стане, в этих сложенных и опущенных руках и, наконец, даже в самих складках черного платья, плавно ниспадающих к полу, было что-то строгое и величавое. Лицо этой женщины тоже как будто преобразилось: оно дышало твердым спокойствием решимости, а в глазах горел вдохновенный огонь внутренней силы и убеждения.