Книга Вне закона, страница 206 – Всеволод Крестовский

Остальные вопросы оставлены без ответов.

— Подсудимые! – обратился председатель к Ирине и Платону. – Сойдите с этой скамьи: суд признал вас оправданными.

Лицо Ирины покрылось смертельной бледностью. Она зашаталась и вдруг без чувств упала на скамью подсудимых. Прислужники и судебный пристав засуетились около нее и поспешили вынести ее из залы.

А между тем непримиримый, но торжествующий Гамбетта радостно обнимал своего оправданного клиента. Редактор Цемш, с помощью усилий, употребленных его усердными репортерами, продрался через плотную стену волнующейся публики и, радостно осклабляя зубы, поспешил горячо пожать руку обоим своим многоуважаемым сотрудникам и выразить им сердечный привет и поздравления «от лица всего нашего дорогого, порядочного литературного кружка, в котором все члены так зорко следят друг за другом и потому заранее все были уверены, что блистательный защитник будет вполне достоин блистательного клиента». При этом Цемш объявляет, что он уже поручил написать к завтрашнему номеру передовую статью, в которой еще раз будет блистательно доказано, что такой честный и дорожащий своей репутацией адвокат, как «наш многоуважаемый сотрудник», не может взяться защищать бесчестное или какое-либо сомнительное дело, что можно наперед поручиться за безусловную правоту дела, если за него берется адвокат фон Шнитцли, и что теперь все общество было свидетелем, как подтвердилась эта истина, как оправдался один из лучших членов, которым гордится «наш порядочный кружок», и как ярко восторжествовала правда и невинность!

Радостный и наконец-то успокоенный духом, поспешил к себе домой Вельтищев. Если совесть его и не была чиста, зато душа избавилась от томительной неизвестности и гнетущего ожидания кары. Теперь он был свободен и чист по закону.

Задыхаясь от радостного волнения, быстро взбежал он по лестнице в свою квартиру, оттолкнул слугу, который хотел было снять с него пальто, и спешными шагами направился во внутренние покои, восклицая громким и взволнованным голосом:

— Людмила!.. Людмила, где ты?.. Я свободен!.. Я оправдан!.. Я здесь, Людмила!

Опираясь на руку Ольги Романовны, навстречу ему слабосильною походкой вышла выздоравливающая женщина.

Вельтищев простер было руки для радостных объятий, хотел уже кинуться к ней на шею, но вдруг взглянул на лицо – и, отшатнувшись в испуге, отступил назад с невольным ужасом, сомненьем и изумленьем во взоре.

Перед ним стояла не та Людмила, свежая и блистательно-прекрасная, которую оставил он перед своим арестом, а урод, обезображенный страшной оспой.

Недавней красоты не осталось ни следа, ни тени!

Все лицо этой женщины было изборождено, изрыто, изъедено, испещрено заживающими, но глубокими следами оспенных язвин. В особенности отвратительны были верхняя губа, нос и веки, пострадавшие более других частей лица. Взгляд, по-прежнему холодный и блестящий, но обрамленный некогда таким прелестным прорезом глазных орбит и оттененный чудными, смягчавшими его ресницами, теперь устремлялся из-под красных и облезлых век с каким-то неприятным, отталкивающим выражением, которое сообщал ему именно этот, присущий Людмиле, блеск и холод бездушия.

— Неужели… неужели это ты? – в смущении и в ужасе пробормотал Вельтищев, не решаясь приблизиться к стоявшему перед ним уроду.