Книга Вне закона, страница 95 – Всеволод Крестовский

Этот продолжительный сон подействовал на него освежающим образом, главное – он успокоил его нервы, умиротворил всю бурю, клокотавшую вчера в его душе, и возвратил голове способность мыслить и более или менее спокойно обсуждать настоящее положение.

Он бросил случайный взгляд на исковерканный, размозженный и растоптанный портрет Людмилы и усмехнулся над самим собою горькою и грустною усмешкой.

Однако же предстояло на что-нибудь решаться: ему невозможно было оставлять себя долее в столь неопределенном положении относительно Людмилы и в полной неизвестности относительно ожидающей его участи, которая теперь всецело была в руках этой женщины. Время не ждало, и каждый час промедления был сопряжен для него с величайшим риском: а вдруг она теперь же представит документы и выдаст его с головою?

Одна эта мысль обдала его холодными мурашками.

«И чего, в сущности, хочет эта женщина?»

Вельтищев понимал, что хочет она денег, но в то же время понимал, что главное для нее все-таки не в деньгах: деньги тут были средством, но не целью; она не продала бы ему документы за какой-нибудь куш, хотя бы и очень солидного свойства: она хотела продать его ценою всей нравственной, гражданской и физической личности Вельтищева. Платон понимал, что ей прежде всего хочется того почетного блеску, который дает видное, привилегированное общественное положение. «Но если уж все пути мне отрезаны, – думал он, спокойно взвешивал свое некрасивое положение, – если уж ничего более не поделаешь, ничего не изобретешь, ничем не выкрутишься, то, в сущности, отчего бы и не жениться на ней?..»

Быть нищим и жить под опасением позора и каторги, а может – и быть нищим, и быть на каторге; или же обойти три раза вокруг налоя и сохранить за собою если не внутренно и если не действительно, то хоть наружно почти все преимущества своего теперешнего положения, – что лучше? Что предпочесть из этого?

Выход из такой дилеммы не представлял более сомнений для Вельтищева. Он просто устал, утомился всеми своими подвигами и всею борьбою и всеми этими передрягами последних дней. Ему прежде всего хотелось бы теперь покоя, отдыха – не навсегда, конечно, но на некоторое время, потому что после того, как игра его с Людмилой была проиграна и как он поневоле признал себя вконец побежденным, потребность успокоения стала вдруг настоятельно сказываться в его истрепанной душе.

«Жениться!.. Да, жениться! А там – все это перемелется, и авось-либо еще и мука будет! – утешал себя Вельтищев. – И наконец, разве нельзя будет своевременно избавиться и от будущей супруги?.. Годика эдак через два, когда все это попризабудется да поуляжется у нее в душе, вдруг в каком-нибудь мирном городишке Италии или Швейцарии… скоропостижная смерть… страдающий, несчастный муж… интересный вдовец…»

Но мысль о новой насильственной смерти вдруг сделалась ему противной. В душе его шевельнулось какое-то трудноопределимое чувство, которое смутно подсказало ему, что едва ли он решится когда-нибудь относительно Людмилы на этот уже знакомый ему шаг – и именно относительно ее одной только. Не ее угрозы и не собственная трусость, не опасение за свою судьбу и даже не сознание нравственного превосходства над ним ее характера, ее силы и воли заронили в него это сомнение в возможности избавиться от нее впоследствии тем же путем, как уже избавился он от кузена Макса, – нет, смутное чувство, внезапно шелохнувшееся в душе его при этой мысли, было совсем иное: то было чувство своеобразной, животной любви и страсти к этой женщине, которое не могло быть истреблено в его душе даже всею силою ненависти к ней. Это была любовь – пожалуй, гадкая и темная в своем источнике, но сильная и одолимая не волей, не рассудком, даже не ненавистью, а одним лишь всеисцеляющим и всепокоряющим временем. Но это время далеко еще не наступило для Платона Вельтищева.