Книга Вне закона, страница 99 – Всеволод Крестовский

Людмила почувствовала в его словах такую искренность и такую решимость, что ее поневоле взяло серьезное сомнение, как бы он и в самом деле не привел в исполнение своих намерений. Она разочла теперь, что ей надо отчасти спустить тон и пойти на кое-какие сделки.

Выждав время, когда он несколько успокоился, Людмила Сергеевна заговорила с ним уже миролюбиво.

— Вы жалуетесь на свое положение, – начала она. – Согласна, положение крайне тяжелое, да и мое ведь не многим лучше вашего. Вы говорите, что я осуждаю вас на вечный страх и беспокойство; но ведь я имею полные основания думать, что и вы меня можете осудить на то же самое: я не убеждена, что вы не решитесь даже отравить меня, потому-то я вынуждена бежать отсюда! Ну и скажите же сами, как нам быть обоим при таком странном положении? Здесь ведь обоюдный страх и обоюдное недоверие!.. Не скрою от вас: мне кажется, что теперь вы говорите искренно, совсем искренно, но… что, если я обманываюсь?.. Вы ведь уж доказали мне, что вы превосходный актер – как же мне верить вам?.. А я бы хотела верить!.. Да, я очень хотела бы, но не решаюсь, не осмеливаюсь, – и вот вам прямой результат всей вашей интриги!

Вельтищев, не возражая ни слова, слушал грустно и покорно.

— Вы говорите, что я не люблю вас, – продолжала Людмила. – К несчастию, люблю! И я уже неоднократно говорила вам, что мое «насилие», как вы называете, вызвано желанием вам же добра и счастия… Ну и как же мне быть теперь с вами? На что я должна решиться?

— Я устал, говорю… я хочу покоя! – смутно прошептал Вельтищев.

— Но вам, кроме меня, никто не даст его, – сказала она. – Я и сама хочу его! Разве мне не надоела эта жизнь, это вечное мыканье, эта каторжная зависимость содержанки, это подлое двусмысленное положение, которое я ненавижу всеми силами души своей!.. О, как мне все это надоело, если б вы знали, и как я сама хочу покоя!.. Но я могла бы и себе и вам дать этот покой не иначе, как только сделавшись вашей женою. Вы не хотите этого. Что же мне остается?..

— Теперь… я умоляю вас об этом! – тем же смутным, подавленным и усталым шепотом проговорил Вельтищев.

— Хм… «теперь»! – грустно усмехнулась Людмила. – Зачем же это только теперь, теперь, когда вы сделали все, чтобы уничтожить мое доверие к вам? Зачем не прежде?.. Но хорошо! – согласилась она. – Я понимаю ваше тягостное положение, и мне душевно жаль вас; я верю, что в эту минуту вы непритворно страдаете; я… я все-таки люблю вас, Платон Васильевич, и потому хочу найти для нас обоих примиряющий выход из этого проклятого положения.

И Коробова медленно, с потупленною головою прошлась по комнате, очевидно обдумывая нечто.

— Хотите вы выслушать мое последнее слово? – остановилась она перед Вельтищевым.

Тот внимательно поднял на нее взоры.

— Ну так вот что, Платон Васильевич! Я вас проверю еще на одном испытании. Я на время уеду из Петербурга, во всяком случае, потому, что я все еще не вполне доверяю вам. (Что ж делать? Пеняйте на себя! Знаете, обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду! Вы сами же в этом виноваты!) Я уеду; но даю вам слово не предпринимать против вас ничего дурного. Что касается до этих денег, то мне все равно, отдадите ли вы их мне или оставите у себя – это как вам будет угодно. Я поручаю вам только одно: поскорее устроить, какими бы то ни было судьбами, мой развод с мужем. Даю вам на это три месяца сроку, – кажется, для подготовки дела это срок достаточный. Через три месяца я извещу вас, куда вы должны писать мне. Если ваша подготовка будет удачна, я возвращусь, и тогда мы кончим дело и с мужем, и с нами; но с вами мы кончим его не иначе как на прежних моих основаниях. Согласны?