Книга Нигилист-невидимка, страница 109 – Юрий Гаврюченков

Савинков привстал из-за стола и протянул руку. Навстречу взметнулся рукав. Савинков ощутил крепкое пожатие. Троглодит оправился после процедуры и был полон сил.

— Доброе утро, Антон Аркадьевич!

— Прекрасный день, Борис Викторович, – бодро приветствовал костюм. – Уважаемая Аполлинария Львовна, желаю вам приятного аппетита.

— Bonjour, – бледно улыбнулась графиня.

— Сегодня на завтрак мясо, это хорошо, – костюм склонился над столом, блюдо жаркого взмыло само собой и переместилось к тарелке Воглева, накренилось, в воздухе повисла ложка, посыпались щедро отмеряемые куски, сильно запахло тимьяном, базиликом и мятой. – Обойдусь без гарнира, с вашего разрешения, Аполлинария Львовна.

— Bon appetit, cher enfant^[25], – от растерянности графиня окончательно перешла на французский. Таким Воглева она не видела никогда, да и никто не видел: алчный, хищный, возбуждённый и… невидимый.

«Немного надо, чтобы старуха забыла русский язык, – мрачно подумал Савинков. – До какого дна салонного слабоумия выродилась наша аристократия. В Варшаву надо ехать, в Берлин, в Женеву – там вся сила».

Себе молодой борец за права рабочего класса положил по русскому обычаю отваренных на пару артишоков, спаржи, пикулей к водке, наполнил рюмку.

— А вот это верно, – поддержал Воглев. – Эх, не вижу повода не выпить!

— Повод как раз есть, но я его не вижу, – сострил Савинков, поднимая рюмку. – Ваше здоровье, Антон Аркадьевич!

Чокнулись. Рюмка невидимки взлетела над пустым воротником сорочки, опрокинулась. Прозрачная струя, против ожидания, не упала внутрь, а растеклась по зеву, закрутилась в нём и потекла вниз плоской струйкой.

«Вот как выглядит “залить за воротник”, – оцепенел Савинков. – Какие ещё причудливые знания придётся обрести в ячейке “Народной воли”? Не изменюсь ли я тут настолько, что товарищи откажутся принять меня, когда придёт время покинуть “Бесов”? Кем я стану к тому моменту? Ведь сойти с ума тут легче лёгкого».

Не обращая внимания на товарищей, Воглев принялся жадно жрать. Куски мяса крутились на языке, постепенно пачкая зубы, дёсна, щёки подливой, мало смываемой слюной, вращались, измельчались и проглатывались, отчего невидимка становился всё более приметным даже неопытному и невооружённому глазу. Марья зашла, чтобы по обыкновению своему безмолвно справиться, не нужно ли чего, но, узрев это непотребство, брезгливо отвернулась и тотчас вышла.

— Чувствуешь себя как заново родившимся, – прорычал троглодит, энергично орудуя вилкой и куском хлеба. – Хорошо быть богатым и успешным экспроприатором.

— Вы сегодня необычайно жовиальны, – пролепетала графиня, которая не притронулась к еде.

— Я принял стрихнин, – сказал Воглев.

На миг над столом повисла сосредоточенная тишина. Подпольщики размышляли, все ли непоправимые поступки уже совершены, или можно сделать ещё что-нибудь значительное.

— Но это же крысиный яд, – позволил себе напомнить Савинков.

— Сернокислый стрихнин – превосходное укрепляющее средство, если соблюдать дозу. Его рекомендовал Николай Иванович как тонизирующий препарат, усиливающий зрение, что мне сейчас жизненно важно. И действительно, я стал лучше видеть! И чувствовать запахи, – глубоко и с шумом втянул воздух невидимка. – Это усиливает аппетит!

Лишённый сегодня аппетита Савинков наколол на вилочку стебель спаржи, разрезал ножом на четыре части, задержал дыхание, отправил кусочек в рот и, не отрывая взгляд от тарелки, проглотил.