Книга Нигилист-невидимка, страница 106 – Юрий Гаврюченков

— Не бойся.

— Я… Ой. Что это было?

— Волосы на животе.

— Ой…

— Я сделал как обещал.

— А когда ты станешь видимым?

— Обратного пути нет. В этом смысл притчи про сгоревшую свечку.

Ада неподвижно сидела, прижав ладонь ко рту. Она стремительно побледнела.

— Теперь я перестал не нравиться девушкам, – злорадно напомнил Воглев.

— Не злись, – попросила Ада.

— Не злюсь.

— Я думала, ты забыл.

— Ничего не забыл, но больше не вспомню.

— Я пойду.

Ада неуверенно встала, сделала несколько шагов, оглянулась и увидела только высокого худого мужчину, стоящего возле пустой кровати.

— Прости, – она зарыдала и выбежала из комнаты.

Савинков последовал за ней.

— Я зайду попозже, – сказал он.

— Всегда рад, – ответила пустота. – Да я сам скоро встану. Опиум перестал действовать.

Во дворе Ада разговаривала с Ежовым. Савинков выругался про себя и поспешил к ним, но вмешательство не требовалось. Ада убегала.

— Встретимся завтра, – весело и слегка удивлённо пытался примириться Ежов.

— Не завтра! Не со мной! – закричала Зальцберг и почти побежала к калитке.

Ежов проводил её оторопелым взглядом.

— Что с ней? – воскликнул он, пожимая Савинкову руку. – Что ты за порчу на неё навёл, камрад?

— Какая тут порча…

— Любовная. Всё лето видел, как наш инженер по ней терзается. Кстати, где он?

— В постели. Занедужил немного.

— Любовная лихорадка? – мордочка Ежова сморщилась в весёлый кукиш.

— Слёг и велел не будить.

— Вот и я о чём! Даже о борьбе позабыл в пылу страсти. И правильно, ибо что такое народная трагедия по сравнению с сердечной драмой?

— Тлен, – бросил Савинков.

Друзья пошли к дому.

Начался дождь.

— Так меня, – твердила Ада Зальцберг. – Так! За что?

Она частила каблучками по дощатой мостовой. Сдуваемые встречным ветром слёзы брызгали из глаз.

Квартира была наполнена бросовыми вещами, неудобными и нежеланными, как сорная рыба на столе бедняка, и оттого раскиданными не по месту. Безотрадно было наблюдать подобную свалку у состоятельного купца, но его семья обитала промеж хлама, не пытаясь преобразовать завалы по своему усмотрению, вжилась в него и слилась с ним в одно неряшливое целое. Пахло слезами, соплями и слюнями, а ещё варёными яйцами и чесноком, перебивающим тленное амбре гниющей ветоши и тронутого грибком дерева.

Анненский не морщился. Сыщик перебывал в домах стольких богачей, что перестал удивляться их прихотям в обустройстве приватной обстановки. Положа руку на сердце, его личные апартаменты представляли собой помесь казармы, отеля и борделя, но Александр Павлович и не стремился никого туда пускать.

Жена Вальцмана, с лицом осунувшимся и потемневшим от горя, куталась в толстую шаль и замотала голову чёрным платком. Из неё было не вытянуть ни слова. Окружённая родственниками как стаей голодных рыб, она лишь разговаривала со своими детьми тихим голосом, и сыщик оставил вдову в покое, усомнившись в целостности её рассудка.

Ни дряхлая мать купца, ни отец, приросший к постели старик с седою гривой и бородой пророка, не могли сообщить ничего полезного. Вальцман засиделся в конторе по своему обыкновению, а до того о нём никто не справлялся и не звонил.

Оказалось, что в квартиру проведён телефон! Анненский немедленно им воспользовался и связался с редакцией газеты, где рассчитывал застать своего осведомителя, но там ответили, что Ежов откомандирован по важному заданию, а какое это задание – тайна.