Книга Нигилист-невидимка, страница 132 – Юрий Гаврюченков

— Я знала Сашу, когда блистала в свете, – Аполлинария Львовна горько усмехнулась. – Тогда я была молода, а он юн, но чертовски знатен. Он был товарищем Государя по детским играм. Но потом Саше понравилось охотиться на людей. После Николаевского кавалерийского училища он оставил службу и перебежал в уголовный сыск, а потом и вовсе уехал в Париж, где его натаскали, как натаскивают собаку. Странная карьера. Бедный enfant terrible, превратившийся в bete noire^[32], — вздохнула графиня. – Предпочёл слякоть клоаки и всю жизнь в ней купается, отвернувшись от света и прияв уголовную тьму. Он полезен для нас, хотя и не в своём уме. Поухаживайте за мной, Борис Викторович.

Савинков наполнил графине рюмку «Кюрасао», посмотрел на Ежова с выражением скорбной озабоченности, обдумывая услышанное. Затем налил ему и себе и уточнил:

— Но, позвольте, для чего полицейскому чину предавать царя, да ещё своего друга детства, не извлекая никакой выгоды и с немалым для себя риском?

— Политические воззрения изменились, надо полагать, за время пребывания во Франции, – как о чём-то привычном сказала Морозова-Высоцкая. – В Европе Саша перенял прогрессивные взгляды на устройство общества, и постепенно ему сделалось невыносимо жить в нашей отсталой стране. Как мне родственники мужа не послужили непреодолимым препятствием в деле добычи финансовых средств для работы ячейки, так и Николя не послужил Анненскому. Царь – первейший заложник политических взглядов. Именно полным отрицанием ценностей русской аристократии можно объяснить, что Саша тщательно избегает общества. Я же не выхожу в свет, вот и он… Мы с ним – нигилисты-невидимки, – графиня выронила рюмку и захохотала.

«Если они в салонах все такие полоумные, я бы их тоже избегал», – Савинков наблюдал за Аполлинарией Львовной в некотором остолбенении, пока Ежов, нетерпеливо дёрнувшись всем телом, не спросил:

— И что теперь?

— У Николая Ивановича имелся подробный план нападения на поезд, – беспечно ответила графиня и с трудом поднялась, опираясь на стол. – Борис Викторович, проводите нас в подвал, – сказала она со значением, так что Савинков не осмелился возразить, и посмотрела на Ежова. – Вы дождались своего посвящения.

Графиня, за ней Ежов и позади Савинков спускались по широкой лестнице с перилами.

«Вот и меня вели так же, – Савинков щупал в кармане рукоять револьвера. – Был ли Воглев в тот раз вооружён, чтобы застрелить меня, если начну вдруг чудить среди ценного оборудования? Или полагался на физическую силу и помощь Юсси? Да был, конечно, пистолет, с купцами-то на силу не полагался», – успокоил себя подпольщик и сразу об этом забыл.

Потому что графиня отворила дверь, и Ежова ввели в храм «Бесов».

— Товарищи, – твёрдым голосом объявила Морозова-Высоцкая. – Есть важное известие. Мы должны обсудить его немедленно. Сведение поступило от человека, которого я знаю лично и считаю заслуживающим доверия.

Пока она говорила, Ежов осматривался. Озарённый жёлтым светом ламп накаливания подвал в ближней части предлагал его вниманию разделочный стол с избавленным от одежды трупом, от которого Юсси успел отпилить ноги. Сам финн с лучковой пилой и измазанными по локоть руками, с засученными рукавами и в кожаном фартуке выглядел как человек, сосредоточенный на безотлагательном деле, от этого дела оторванный и очень желающий к нему вернуться. Михеля в подвале не оказалось – вероятно, отправился к топке. Воглев в зримом костюме выглядел странно. Даже прищурившись, слегка близорукий Савинков не мог с уверенностью сказать, есть у того голова или нет. Впечатление Воглев производил двойственное. Зато Кибальчич дополнил эффект в избытке.