Книга Нигилист-невидимка, страница 133 – Юрий Гаврюченков

— Подведите Ежова ко мне, – мягким, кротким, но неестественно громким голосом вследствие усиленного напора воздуха из баллона приказал он. – Я хочу рассмотреть нашего нового товарища поближе.

Когда журналист оказался подле стеклянного столика, на котором лежала живая человеческая голова, он с восхищением цокнул языком, огляделся и всплеснул руками.

— Ну, вы даёте! Откуда знали, что я приду? Етишкина ж мать! Долго готовили все эти декорации? Антон, чудило, сними уж свою маску или что у тебя там с головой. Спасибо, камрады. Честно, я тронут.

«Бесы» замерли, не находя слов.

Ежов засмеялся, всё ещё отказываясь поверить в реальность повседневного быта подполья. Тут мёртвому полицейскому отпиливают конечности, с подставки разговаривает человеческая голова, а старый приятель, которого он узнал по фигуре, не имеет ни головы, ни рук. Здравый рассудок подсказывал, что это постановка. Оценивая качество представления, устроенного в его честь, Ежов смеялся всё громче.

И громче.

И громче.

А потом выдохся и поверил, что всё не понарошку.

И лишился чувств.

Упавшего товарища перенесли во флигель и привязали к койке. Марье поручили приглядывать за ним, чтобы не сбежал, а сами вернулись в подполье, чтобы решить, как поступить с подвернувшимся шансом.

— Это даже ещё лучше, чем взорвать Комитет министров, – не долго думая, проклекотала голова. – Убить царя, чтобы ослабить власть, чтобы власть рухнула, чтобы поднявшиеся из бездн вожди свергли престолонаследие и провели в стране грандиозные преобразования. Велика вероятность, что после убийства Николая Второго начнётся смута, а за ней последует революция. Более того, я уверен, что из-за убийства британского посла возможна война с Англией. Россия погрузится в хаос. В любом случае, полиция о нас забудет.

— Но это… чудовищно, – только и вымолвил Савинков.

— Вы хотите изменить себя в пространстве, перестав быть гонимой жертвой, но вы можете изменить и пространство вокруг себя, свергнув царизм и превратившись при новом строе из гонимой жертвы в героя, – подал надежду Кибальчич. – Или вы боитесь умереть?

— А вы не боитесь?

— С чего мне бояться смерти? Меня один раз повесили, один раз обезглавили, после чего я почти полвека провёл без движения на стеклянной доске. Что мне может быть страшно?

— Скука, – ответил Савинков.

— Скука – это действительно страшно, – согласился Кибальчич и добавил: – Вы её тоже боитесь. Поэтому оставьте сомнения, действуйте! Так победим. Наша сила в нашей автономности. Нельзя изловить террористов, соблюдающих конспирацию.

— Ежова направил сюда полицейский. Значит, мы под подозрением.

— Были бы под подозрением, давно бы нагрянула полиция с обыском, – буркнул Воглев.

— Если это действительно Анненский сообщил, а не Ежов придумал, – Савинков продолжал сомневаться. – С него станется. У Вульфа язык без костей.

— Вряд ли осмелился, повод слишком серьёзный. Он что, не знает, с какими ставками мы играем? – троглодит даже засопел от обиды.

— Вульф сбрендил, вы же видели.

— Это он сейчас сбрендил, а пришёл в своём уме.

— Он всегда был пустомеля, мог и соврать для уважения. Дескать, вот я какой, кого я знаю.

— Что мы теряем в таком случае? – рассудил Воглев. – Если я не обнаружу на путях царский поезд, тогда незаметно вернусь с вокзала, и мы приступим к осуществлению старого плана. Невидимость всё равно понадобится, так что мои сегодняшние мучения по любому не зря.