Книга Нигилист-невидимка, страница 155 – Юрий Гаврюченков

Пятницкий куда-то исчез. Какая-то женщина неосознаваемой внешности и возраста молча стояла перед ним, понятно было только, что она в бежевой полосатой кофточке и тёмной юбке с воланами. Савинков старался не смотреть на неё. Ему было тошно и хотелось уйти.

— Не ожидал от вас, – раздражённо говорил Горький. – Точно это безобразие в порядке вещей. Вы ко всем так являетесь?

— Я сейчас уйду, – пробормотал Савинков.

— Вот ваша шляпа, – Горький сунул ему в руки головной убор и деловито отворил дверь. – Идите.

Савинков кое-как нахлобучил котелок, протянул Горькому мокрое полотенце и вышел, споткнувшись о порог.

* * *

Савинков приехал в Озерки экспроприировать экспроприированное, одержимый тупой злобой и желанием поскорее свалить в Европу. В лоно цивилизации! Подальше от дикарей. Тем более, что царь убит и страна со дня на день окажется ввергнута в хаос безвластия и войны с Англией, а, возможно, революции и гражданской междоусобицы с сопутствующими голодом и болезнями. Кто её знает, эту Россию? В ней никогда не было порядка. Встреча с некультурным писателем Горьким и его негостеприимным издателем лишний раз подтвердила это.

Наказав извозчику ждать возле калитки, Савинков быстрым шагом пересёк двор, отметив, что паровая машина исправно стучит и в сарае светит керосиновая лампа. Дом же был тих и тёмен. Он проник на веранду, ощупью добрался до жилой половины и прокрался к комнате Воглева. Из-под двери пробивался тусклый луч. В комнате шурудили.

«Невидимка вернулся! Убил царя и вернулся!» – Савинкова пробил холодный пот, он сам не знал почему. Встретиться с Воглевым, когда решил ограбить партийную кассу, было непередаваемо страшно. Однако настроенный действовать и от переживаний совершенно не помня себя, Савинков выхватил револьвер и распахнул дверь.

У стола при свете свечки Марья пересчитывала деньги.

— A-а, ты, барин, – неприветливо зыркнула она и вернулась к прерванному занятию.

— Где Антон Аркадьевич? – Савинков испытал невероятное облегчение и даже не задумался спросить, по какому поводу она занимается столь странным делом и почему не зажжёт лампу.

— Почём знать? – молвила прислуга, пожав плечами. – Верно, Антон Аркадьевич отгулялся. На небесных пажитях ноне.

— А ты что делаешь?

— Собираюсь, – Марья сноровисто перекладывала разрозненные купюры в стопки по номиналу, не обращая внимания на револьвер. – Юсси обещал, что будет ждать меня в Гельсингфорсе. Вот я и несу через границу. Бабу шмонать не станут.

— Что это ты в Финляндию собралась?

— А чего фараонов ждать? Они скоро будут, газетчик-то сдриснул.

— Ведь он же привязанный был? – опешил Савинков.

— В сортир отпустила под честное слово. Так молил, бедный, будто мамкину сиську просил.

— Где Аполлинария Львовна?

— В подвале, с головой. Прощаются оне, – голос Марьи дрогнул, руки перестали раскладывать деньги. Она повернула голову и пристально посмотрела на Савинкова, который смутился и спрятал «наган».

— Всё, кончено. Побежали, – пробормотал он.

— Барыня не едет. Немчик тоже решил остаться. Будут Николай Иваныча беречь до последнего. Не бросят его.

— А ты бежишь?

— Юсси сказал бечь.

— Тогда и я побегу, – стряхнул с себя вину хотя бы перед бабой революционер. – Полиции с меня уже хватит.

— Сходишь откланяться? – мотнула головой Марья в сторону коридора. – Не увидитесь ведь больше.