Книга Нигилист-невидимка, страница 39 – Юрий Гаврюченков

Полуприкрыв глаза, глядел на солнце через сосновые лапы. Они покачивались под свежим ветерком, свет мелькал, завораживал. Дачные звуки растворились в шелесте, похожем на шум мелких волн Финского залива в тот час, когда луна стоит высоко, а с Кронштадта начинает задувать бриз.

— Ропшин? – раздался глас. – Так вы Ропшин?

Троглодит умел подкрадываться. Едва ли он делал это нарочно. Вернее было, что природная сила способствовала нижним конечностям передвигать массивное туловище как практически невесомое.

Савинков переместил погасший окурок на подушечку большого пальца, уложил поверх ноготь среднего, щелчком запустил по отлогой дуге за скамейку, небрежно сощурился и процедил:

— Ежов горазд молоть языком. Удивительно, как его держат при организации, полной секретов.

— К главному он не допущен.

— Ропшин – мой псевдоним для некоторых литературных опытов, – счёл нужным объясниться Савинков. – Я приберегал его до поры значительного успеха, но… Почему вы спрашиваете? Слышали о нём? Читали?

— Ежов травил байки, – Воглев смутился, в нём проступило косноязычие.

— Конечно, Ежов. Кому же боле.

— Рассказы, гм… Это были ваши рассказы? – полуутвердительно вопросил троглодит.

— Вероятно, – осторожно сказал Савинков. – И что же в них?

— Ежов не называл вас, – смущаясь, продолжил Воглев. – Говорил о товарище по литературному цеху, молодом талантливом авторе Ропшине, который… которого…

— Не признали.

— Обсудили на литературном сборище… – сбился Воглев, смахнул со лба прядь и пот. – …собрании.

— Осудили другие авторы, – докончил Савинков.

— Ежов говорил более желчно. В своём ключе, – явно сожалея, что затеял разговор, но по привычке резать правду-матку всё-таки поведал Воглев. – Я не знал, что вы Ропшин… Что вы… пока не услышал, как называет вас Ада.

— И что же рассказы? Как они вам?

— Я не читал. Только в пересказе Ежова. Очень смешно.

— Смешно… – обронил Савинков, бледнея от гнева. – Вы ещё не слыхивали арии Карузо в исполнении Ежова.

— Рассказы ваши Горький изругал. Но Ежов так забавно говорил…

— Вот поэтому я и скрываю псевдоним. Когда всё отстоится и впечатление публики от первых опытов забудется, он всплывёт, словно я заново его придумал. Но пока ему не время. И не место.

— Вам как литератору виднее, – использовал возможность съехать с неудобной темы Воглев, перевёл дух и заговорил свободней. – Идёмте-ка завтракать. Марья, должно быть, накрыла. Аполлинария Львовна выйдет к столу с минуты на минуту.

— Самое время. Petit dejeuner^[6] давно проехал кишки и наступил час полноценного dejeuner. А чем мы обязаны визиту товарища Зальцберг до обеда? – поинтересовался Савинков, пока спускались к дому. – Она не похожа на дачницу, забежавшую к соседке.

— Ада привозит из города письма и передаёт устно разные… – застопорился Воглев. – Разности. То же, что и Ежов, только от других людей. После завтрака Аполлинария Львовна напишет ответ и отправит с Адой. Не почтой же слать.

— Разве долго?

— Почта России проходит через чёрный кабинет, – молвил Воглев, недобро косясь на собеседника, как на провокатора, и намертво замолчал.

«С говорящей головой на подставке неудивительно, что все посвящённые члены ячейки безумны, каждый в своём роде», – подумал беглый ссыльный, и на него снова навалился груз, тяжесть которого не чувствовал целое утро.