Книга Нигилист-невидимка, страница 46 – Юрий Гаврюченков

— Тебя лечить надо душем Шарко, – брезгливо процедил Анненский, после чего преступника увели.

После завтрака, оставив графиню наедине со связной барышней, Савинков спустился в подвал. Он надеялся найти Воглева и объясниться, но не обнаружил его там. Савинков заступил на дежурство, проверил показания приборов. Голова шевелила губами, когда он манипулировал термометром, но молодой правозащитник рассеянно вставил его обратно в ноздрю и сделал запись в журнале. Мерный стук машины наверху, уютное журчание раствора, пыхтение аэратора воздействовали на взбудораженный мозг гипнотически. Савинков провёл все рутинные манипуляции, чувствуя себя в прострации. Мыслями он был наверху. От общения со смешливой эмансипе в нём пробудился инстинкт, какого он давно не ощущал в разговоре с женщиной. Савинков предположил, что графиня уловила это и, тем более, почувствовала барышня из Питера.

«Какой вульгарно-аморальный бенефис», – подумал он и тут заметил стоящую на подставке голову. Голова смотрела на него снизу вверх и выглядела как средних размеров мохнатое животное. Казалось, она вот-вот выдвинет лапы и убежит. Голова зашевелила бровями, одновременно энергично артикулируя губами.

«Николай Иванович желает что-то сказать», – сообразил Савинков и повернул кран. Из пасти, приподнимая усы, рванулся воздух.

— Здравствуйте, Борис Викторович…

— Прошу прощения, забылся.

— Вы сегодня как будто сам не свой. Что послужило причиной вашей рассеянности?

— Визит молодой дамы.

— А-а-а, – протянула голова. – Неужто нас почтила визитом Ада Моисеевна?

— Э-э, – выдавил Савинков.

— Неужели знакомство с нею выбило вас из колеи? – с мягкой иронией поинтересовался Кибальчич, по-видимому, хорошо осведомлённый о характере наперсницы графини.

— Она произвела впечатление, хотя меня предупреждали, – Савинков замялся.

— Чем же она смутила вас? Если это не секрет, разумеется, – мягкий говорок Кибальчича был обусловлен нешироко приоткрытым воздушным краном. – Приношу извинения за, возможно, неуместное любопытство, однако же Марья не слишком разговорчива, а мне интересна любая мелочь живого мира с поверхности.

— Право же, Николай Иванович, – поспешно сказал Савинков. – Мы за завтраком много говорили о революционной борьбе и литературе.

— Мне доводилось слышать, что Ада Моисеевна исключительная нигилистка.

— Вы её видели?

— Меня ей не было необходимости демонстрировать из соображений прежде всего конспирации, а также гуманности… в отношении её чувств, – Кибальчич кротко улыбнулся. – У меня же не имеется ничего, даже тела, таким образом, стыдиться оказалось нечего. В этом я нигилист из первейших, и смогу понять скептицизм вашей собеседницы, каким бы он ни был. Ещё раз прошу прощения за назойливость.

Оставаясь сердцем при вожделенной барышне, Савинков рассматривал голову на плите и не чуял в подвале человеческого присутствия.

«Когда-то один из благороднейших умов «Земли и воли», а теперь дурно пахнущий анатомический препарат», – подумал он и пренебрёг хорошим тоном поделиться с тоскующим в заточении Кибальчичем своими сомнениями, охватившими его после застолья с Адой Зальцберг.

— Она довольно насмеялась над моими сочинениями и подвергла сомнению мой литературный талант. Раскритиковала, не читая, а я об этом даже не вспомнил, – вывалил он, смешав в кучу и слова Воглева.