Книга Парень не промах, страница 121 – Юрий Гаврюченков

Заинтервьюированный по уши собкор бежал в петербургский корпункт, унося в клюве советскую жесть.

* * *

Перед тем, как разойтись спать, Вася как бы невзначай спросил:

— А каким одеколоном вы пользуетесь?

— «Маки», – пожал плечами Зимушкин. – Я невзыскателен. Изредка душусь на радость дамам.

Оперативная задача была выполнена!

Хейфец пошёл к Кротовым искать кубышку и засыпался.

Отчаянно ему не давали покоя слова Зелёного о припрятанных ценностях. Они жгли душу Хейфеца серной кислотой. Средства в валюте и золоте лежали без дела, ненужные и легкодоступные, только руку протяни. Хейфец даже знал, куда протянуть, – в подпол.

Он старался отговорить себя, обращаясь к блатной порядочности. Честный вор должен был сначала посоветоваться с подельниками, и только если они откажутся – сработать без них.

Постепенно Хейфец обратился к другой линии рассуждения. Он начал убеждать себя, что разругался с подельниками в пух и прах, что порвал с ними по общему соглашению, а потому кидка не будет. Контраргументы смотрелись логично, так что долго стараться не пришлось. Добросовестно поспорив сам с собой, Хейфец себя уговорил!

Он знал, где живут богатые терпилы и как открывать их замки.

Но без разведки Зелёного что старый слесарь в расписании советских служащих понимал?

Он залез в дом, и соседи вызвали милицию.

Хейфеца привезли в околоток, допросили и отпустили под подписку о невыезде. И хотя его взяли с поличным, дознавателю было не до него. Милиция сбивалась с ног, а у старого слесаря усматривалось только покушение на кражу. Его обещали вызвать повесткой и нагнали на волю.

Измученный, усталый и опозоренный Хейфец притащился к своему другу на Охту, чтобы поплакаться в жилетку. Пили у него в дворницкой на Конторской улице. Бухарин был чуть старше Хейфеца и повидал жизнь со всех сторон, а она гоняла его в хвост и в гриву по всей стране. Чудом уцелев, Фрол Капитонович пристроился дворником при ЖАКТе и носа не показывал в большой мир, которым наелся досыта. Он мёл двор, сгребал снег, стерёг дровяники от расхищения и продавал певчих птиц, которых ловил сетками в Уткинском лесу и на Большеохтинском кладбище. В дворницкой было тесновато от плетёных из лозы клеток, зато мило и не уныло.

Они приютились возле печурки. На столе стояла чекушка, купленная по пути слесарем. Бедный гость горевал за стаканом, а хозяин, юркий и седой, в овчинной безрукавке и обрезанных по щиколотку старых валенках, изучал его въедливым взором бывшего филера харьковской охранки.

— Попался вон как твой щегол в клетку…

— Это кенар, – поправил образованный дворник-птицелов. – Он с Канарских островов к нам прилетел. А я его цап!

— То-то же – цап. И меня вместе с ними. Все мы сегодня чижики…

Он плеснул ещё. Выпили за его свободу.

— Попал я, Фрол Капитоныч.

— Зачем ты вернулся на старое место? – более укоряя, чем вопрошая, пробухтел дворник.

— Черти меня понесли. А всё этот Зелёный со своими заманухами, – частил Хейфец, и лицо у него было сердитое и алчное. – Состоятельные кроты! Дом – ларец! Не счесть алмазов пламенных в пещерах… Денег подымем.

— Но ведь поднял же.

— Поднял, да мало. Мы тогда лажанулись. Стали лантухи хватать, а надо было матрасы потрошить и в подполе искать нычку. Зелёный говорил, что она там зарыта. Вот и соблазнил, змей поганый. Гадюка подколодная.