Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 118 – Василий Загорский

— Господи, что за дикая история! – воскликнул Утицын с негодованием. – Откуда только берутся такие сказки?

— Это рассказывал сам Толстой, – парировал амининский помощник. – Хотя вы правы, она совершенно неправдоподобна, в особенности же конец. На самом деле граф не убил обезьяну, а привез с собой в Россию и сочетался с ней законным браком, чтобы не жить во грехе. Впрочем, и это неправда. В действительности это не Толстой убил обезьяну, а обезьяна убила его. Убила, надела его сюртук и теперь ходит по салонам, выдавая себя за графа Толстого и рассказывая о нем разные небылицы.

Следственный пристав поглядел на Терентия чрезвычайно хмуро и спросил, к чему тут Толстой и разные обезьяны, если речь шла о Пушкине. Амининский помощник отвечал, что Утицын спрашивал, как это Пушкин мог отправиться на дуэль, и вся история про обезьяну была рассказана в объяснение этого удивительного факта, чтобы сразу стало ясно, что такой человек, как граф Толстой, не только на обезьяне способен жениться, но и стреляться с обезьяной… пардон, с Пушкиным. Чего, по счастью, не произошло, потому что Пушкин и Толстой помирились, и до такой степени притом, что Толстой держал над головой Пушкина венец, когда тот сочетался браком с Натальей Гончаровой. Увы, даже примирившись с Толстым, Пушкин своим привычкам не изменил и продолжал вызывать всех на дуэли налево и направо, и вот дошло, наконец, и до господина д’Антеса.

— Зачем же Пушкин перед дуэлью приходил к господину надворному советнику? – еще более мрачно спросил следственный пристав, который, похоже, начал опасаться, что его держат за дурака.

— Точно сказать не могу, – отвечал Терентий, – а Феликс Васильевич, как видим, ничего не помнит. Можно предположить, что Пушкин приезжал взять у господина надворного советника консультацию, поскольку тот нечеловечески метко стреляет из пистолета – ничем не хуже графа Толстого, вот только каблуков женских не портит да обезьян не ест.

— Что ж, милостивый государь, – сказал Утицын, поднимаясь, – учитывая ваше болезненное состояние, не буду более терзать вас расспросами. Но когда вы почувствуете себя лучше, прошу навестить меня для обстоятельной беседы.

Феликс Васильевич очаровательно улыбнулся в ответ и заявил, что явится всенепременно, после чего пристав откланялся довольно сухо и исчез.

После ухода Утицына Аминин лежал на кровати не более минуты, потом решительно поднялся.

— Идем к Пушкину, – сказал он самым категорическим тоном.

Помощник поглядел на господина внимательно: похоже, его высокоблагородие чувствует себя гораздо лучше?

— Я говорю: идем к Пушкину, – повторил надворный советник, – у нас к нему разговор.

На лице Терентия выразилось сомнение. Судя по всему, Пушкин уже должен лежать на смертном одре, до разговоров ли ему?

— Это слишком важный разговор, – отвечал Аминин, – это дело жизни и смерти не одного Пушкина, а многих и многих людей.

Он взглянул на часы, висевшие на стене.

— Полседьмого, – сказал он. – Александра Сергеевича как раз должны привезти домой после дуэли. С ним еще можно говорить, но, думаю, очень скоро положение осложнится. Хорошо, что он совсем рядом.

С этими словами Аминин вышел вон из нумера, как был, в сюртуке, не надевая даже своей белой шубы. Терентий набросил на себя бекешу, секунду стоял в нерешительности, глядя на выбитую дверь, которая так и лежала на полу, потом махнул рукой и устремился за надворным советником.