Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 124 – Василий Загорский

Только свояченица Пушкина Александра Гончарова, находясь на смертном одре, вспоминала, что за день до смерти Пушкин что-то говорил в бреду о некоем бароне Аминине и каком-то горностае, но что это был за горностай и что за Аминин, парализованная старушка вспомнить уже не смогла – и неудивительно, ибо к тому моменту со смерти Пушкина прошло уже более шестидесяти лет.

Об Аминине, впрочем, вспоминал и еще один человек – следственный пристав Утицын. Надо сказать, что в должности его все-таки повысили, он сумел арендовать домик в предместьях Санкт-Петербурга и даже свозил свою больную сестру на море. Следствием всех этих мер стало существенное укрепление здоровья его сестры, которая вскорости даже вышла замуж и родила двух здоровеньких мальчишек, которых назвали Феликсом и Терентием. Сам Утицын немного недоумевал, откуда у его племянников такие оригинальные имена, но сестра сказала ему, что это в честь Аминина и его помощника, о которых он сам так много ей рассказывал и без которых, пожалуй, никак было не раскрыть сложное дело об убийстве Анны Измалковой.

Утицын долго чесал в затылке, но в конце концов все-таки вспомнил обоих – да так ясно, что никак не мог понять, как это он вообще про них забыл. Две этих фигуры теперь стояли перед ним так ярко, что даже снились ему по ночам, что, конечно, не могло его не беспокоить. Старый доктор, лечивший его сестру, посоветовал ему новейший метод избавления от подобных фантомов сознания. Метод заключался в том, чтобы взять беспокоящую тебя персону, описать ее самым подробным образом и поместить в фантастические обстоятельства, сделав героем книги.

Утицын решил так и поступить с Амининым и Терентием. В один холодный зимний вечер, придя после службы домой, он решительно сел за стол, очинил гусиное перо, положил перед собой стопку писчей бумаги, окунул перо в чернильницу, склонился над столом, вздохнул – и по белому листу волной побежали быстрые разборчивые буквы.

«Зимние дни в Российской империи короткие, особенно на севере, пусть и не дальнем, а где-нибудь в окрестностях Санкт-Петербурга. Только еще разгулялся день, только рассиялся холодным светом на белых полях и на засыпанных снегом верхушках сосен – ан глядь, уже и вечер подкатывает, томительный, темный, а за ним и непроглядная, как колодец, ночь, и ни единой звезды на мутном с бледной поволокою небе…»