Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 7 – Василий Загорский

Государь заинтересовался, что означает сия коллизия. Ему объяснили, что сенатора этого подозревают в том, что он взяточник. Развязку угадать нетрудно: вскоре незадачливый вельможа был отставлен со своего поста.

Зная все это, начинаешь понимать ужас грибоедовского Фамусова, когда он восклицает: «Ах! Боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Ведь княгиня Марья Алексевна могла осрамить все фамусовское семейство в глазах высшего света, а то и – бери выше – самого государя.

Итак, аристократические старушки состояли в равных долях из воли, ума и разных чудачеств; одно досталось им от предыдущего столетия, другое было непременной частью их натуры. Так, дочь фельдмаршала графа Разумовского Наталья Кирилловна Загряжская, напуганная волнениями 1825 года, просила у знакомого молодого человека, чтобы он достал ей русского нюхательного табаку.

— Зачем вам, – спросил тот, – вы же изволите нюхать французский?

Загряжская отвечала, что русский табак ей нужен не для нюхания, а для самозащиты. Русский табак-де не в пример крепче французского. По убеждению Натальи Кирилловны, после восстания на Сенатской площади тьма тьмущая разных заговорщиков шаталась по улицам, выискивая, какое бы еще устроить безобразие. Вот на этот случай и был ею назначен табак: увидь Загряжская какое подозрительное лицо – тут же и насыплет этому лицу в бесстыжие его бельма крепкого русского табаку, который, может, не очень-то годен для нюхания, но чрезвычайно хорош для истребления разного рода карбонариев.

Способ этот стал известен среди других аристократических старушек, и, кажется, некоторые думали всерьез им пользоваться, хотя больше было таких, которые смеялись, да и сама Наталья Кирилловна часто смеялась над своими же чудачествами.

Итак, старушки не только производят приемы у себя дома, но появляются и на чужих балах. Одни об это время просто беседуют, другие танцуют, чаще всего – величественный и размеренный полонез. Правда, попадаются и такие, которые до гробовой доски мнят себя владычицами мужских сердец и беспрестанно кокетничают, стараясь привлечь к себе молодых людей. Но, говоря по чести, маскарад – не их епархия, тут торжествует молодежь. И даже если и проникнет сюда под маской старушка вольных нравов, ее мигом изобличат, пригласив на какой-нибудь скачущий вприпрыжку танец, с которым в силу возраста ни одна, даже самая злоехидная, старушка справиться не способна.

Нынешний бал у Фикельмонов был в самом разгаре. Полонез окончился, в ожидании вальса разгоряченные кавалеры увивались возле дам – в первую очередь тех, которые пользовались особенной популярностью. Одни кавалеры перепархивали из группы в группу, иные, напротив, хранили верность избранной маске, надеясь быть вознагражденными за свое рыцарское постоянство.

Вот, наконец, заиграл оркестр, грянула музыка, пары закружились в вальсе. Мгновенно сделалось тесно, и те, кто не танцевал, волей-неволей попятились к стенам, чтобы не попасть под танцующих, как под несущихся лошадей. Дамы в пышных платьях, чьи лица спрятаны были под масками, барышни на выданье, чьи наряды не могли скрыть ни прелестного гибкого стана, ни нежной кожи, кавалеры во фраках и плащах, некоторые тоже в масках, – все неслось, вращалось, устремлялось рекой по огромному залу, распадалось на ручейки и отдельные капли и снова стекалось к центру.