Книга Десять писем, страница 162 – Лия Аструм

Я встала с кровати и с неподдельной тревогой заглянула в его ожесточённое лицо.

– В такие моменты ты меня пугаешь.

Он понимающе усмехнулся.

– Порой я сам себя пугаю. Но мы уже всё обсудили и возвращаться…

– Прошу прощения, – резко прервал нас раздавшийся женский голос, и мы оба машинально повернулись в сторону дверного проёма. Одна из медсестёр неуверенно застыла на пороге и, переводя взгляд с меня на Друга и обратно, почему-то тянула с озвучиванием причины визита. И только, когда пауза уже порядком затянулась, а на моих губах откровенно заиграла ироничная ухмылка, эта скромница тихо произнесла: – За тоб… за вами уже приехали, мистер Эймс.

– Спасибо, Сара. – Сама любезность. – Спущусь через пару минут.

Её щеки заалели и, смущённо опустив глаза в пол, она отступила назад, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Подождав несколько секунд, чтобы Сара отошла на приличное расстояние от нашей комнаты, я сильно ткнула пальцем ему в грудь.

– Ты всё-таки с ней спал!

– Эй, больно! – тихо рассмеялся он, уворачиваясь от очередного моего тычка.

– «За вами уже приехали, мистер Эймс», – беззлобно передразнила я её. Он целый месяц правдоподобно рассказывал мне о том, что между ними ничего нет. И враньё было на лицо.

– Джентльмены о таком не распространяются, – усмехнувшись, заявил он, отходя от меня на безопасное расстояние. Продолжая нагло мне улыбаться, он закинул последние вещи в чемодан и, застегнув замок, поднялся. Нацепив на голову дурацкую кепку, он взял чемодан за ручку и повернулся ко мне.

– Один месяц, – в сто первый раз повторил он. – Я буду ждать твоего звонка.

– Буду скучать по тебе, – тихо призналась я, стараясь запихнуть куда поглубже свои переживания и тревожные мысли, и, весело усмехнувшись, добавила: – Мартин.

Настоящее время. Нью-Йорк.

Алекс.

Я собирался с мыслями, пока с высоты птичьего полёта через стекло смотрел на кипящую жизнь Нью-Йорка. Движущиеся фигурки людей, вереницы маленьких, словно игрушечных машин, и повсюду огни, преображающие мегаполис в один огромный светящийся шар, от которого последние дни невыносимо болели глаза. Этот город никогда не спит. И как бы это смешно не звучало, я отчасти ему завидовал, потому что за прошедшие две недели сон для меня – непозволительная роскошь. Внезапная смерть отца стала для меня мощнейшим ударом. Четыре дня. Всего грёбаных четыре дня он не дотянул до операции. Я вообще не суеверный, но, если что-то где-то и существовало, оно точно не проявило к нему милосердие.

Я не успел с ним увидеться. Он звал меня в особняк, а я не приехал. Не приехал, потому что ждал её. Тупая боль расползлась под рёбрами, окольцовывая грудную клетку. Мне даже толком не удалось по нему поскорбеть, потому что совет корпорации словно сошёл с ума, терроризируя меня нескончаемыми требованиями, опасениями и далее по списку. В наших рядах появились ощутимые разногласия, которые меня больше раздражали, чем беспокоили. Чёртовы придурки, волнующиеся только за свой собственный кошелёк, не давали мне продохнуть, и всё, что я смог себе позволить – один вечер.

Один вечер, который я провёл на диване в кабинете отца в обнимку с бутылкой его коллекционного коньяка. Мне совсем не нравился этот вкус. И я часто подшучивал над ним, что как вообще можно тратить столько денег на подобное пойло. Но именно в тот вечер я продолжал его упорно пить, вспоминая некие обрывки своего детства и тупо пялясь на эту отвратительную, занимающую пол стены картину «Смерть Марии». Я старался отвлечься от неприятных последних событий и сконцентрироваться только на хороших воспоминаниях, связанных с ним. Их было не так уж много, но они были… точно были. И я с мазохистским удовольствием рылся в собственной памяти, чтобы их отыскать.