Книга Десять писем, страница 171 – Лия Аструм

Пасмурно. В последние дни на город опустилась безнадёжная серость, обволакивая всё вокруг своей тоской и отчаянием. Вдыхая запах хлора и фенола, я стояла возле окна, по которому ритмично барабанил дождь, и смотрела, как во дворе маленькая девочка прыгала по луже в своих жёлтых резиновых сапожках, взметая вокруг себя брызги грязной воды, а её мама отчаянно просила это прекратить. На вид ей было лет пять. Ей весело, и у неё есть тот, кто о ней позаботится. Почему-то эта мысль успокаивала меня.

Чего хотят дети в этом возрасте? Розовых единорогов и леденцов, или чего-то другого? Я не знала. Точнее, не помнила. В какой-то момент мне захотелось оказаться на её месте, чтобы вновь почувствовать ту детскую беззаботность и любящий взгляд материнских глазах. Чтобы также, заливаясь смехом, скакать под дождём, а вечером делать свой самый главный в жизни выбор: горячий шоколад или пару шариков мороженого. А может, и то, и другое сразу. В двадцать три выбор сделать гораздо сложнее, особенно, если… если его сделали за тебя.

Дождь усилился. С горем пополам этой женщине всё же удалось вытащить маленькую проказницу из лужи, и, уведя её под навес соседнего корпуса, она заботливо принялась очищать салфеткой грязь, прилипшую к её смешно надутой, как шарик, курточке.

Я устало потёрла опухшие веки. После практически бессонной ночи, я с трудом могла собрать свои мысли в кучу. Несколько долгих часов я прорыдала на плече у Нейта. Он не на шутку перепугался, когда застал меня у себя на пороге растрёпанную, зарёванную и с сумкой в руке. Сквозь судорожные рыдания я не могла ему толком объяснить, что произошло. И только после пачки успокоительных и часового душа, в котором я, как ненормальная, пыталась содрать каждое прикосновение ублюдка Джеймса вместе с собственной кожей, я смогла наконец выдавить из себя хоть что-то внятное. По мере моего рассказа, его лицо становилось всё мрачнее, и сквозь плотно стиснутые зубы он зловеще пообещал, что найдёт эту мразь и прикончит. Что касалось Алекса, он отреагировал на удивление спокойно. Заявил лишь, что он полный кретин и обязательно одумается. Их дружба была вполне настоящей и не являлась частью спектакля, поэтому Нейтону самому было тяжело всё то, что касалось моего брата. Особо остро это чувствовалось в последние недели. Он переживал и несколько раз за прошедшую ночь просил дать ему немного времени. Но как раз его у меня не было. Документы были готовы, и буквально через несколько часов я покину этот город, если и не навсегда, то на очень длительный срок. И менять своё решение я наотрез отказывалась. С меня хватит.

Я вернулась к тому, зачем пришла. В этой палате всё кричало о боли, пережитой двумя людьми. Нос забивал специфический запах больницы. Он оседал в горле едким привкусом, напоминая о том, что всё в этой жизни не вечно. Кардиомонитор позади меня отбивал медленные удары сердца человека, которому осталось недолго. Я не оборачивалась. Пока не готовая к нашей встрече, я продолжала неподвижно стоять и смотреть в окно. Женщина с девочкой уже ушли, и из-за пелены дождя опустевшие улицы на фоне серого неба и раскачивающихся от ветра полуголых деревьев смотрелись безжизненно и серо. Упёршись лбом в холодное стекло, я закрыла глаза и, размеренно дыша, пыталась сконцентрироваться на самом важном. Он ждёт. Я чувствовала, как он ждёт. Может, я сумасшедшая, но я верила в то, что люди в коме способны слышать то, что им говорят. Или может, просто надеялась на это.