Книга Развод. Исцеление, страница 61 – Ева Шах

— Я здесь, — сказал он.

И этого было достаточно, чтобы я не рассыпалась окончательно.

Роды были тяжёлыми.

Я кричала. Плакала. Злилась. Просила, чтобы всё это прекратилось, и в перерывах между схватками шептала дочери, чтобы она не смела бросать меня посреди этой мясорубки.

— Юлиана, смотрите на меня, — говорил Глазков. — Дышите. Ещё. Вот так. Вы умеете. Вы сильная.

— Не хочу быть сильной! — выкрикнула я в какой-то момент. — Хочу, чтобы она уже была снаружи!

Он даже сквозь маску улыбнулся глазами.

— Очень здоровое желание. Работаем.

Я не знала, сколько это длилось. Время превратилось в боль, пот, дыхание, команды, страх и желание разорвать всё вокруг.

А потом всё стало другим.

Один страшный толчок.

Ещё один.

И вдруг — крик.

Тонкий. Живой. Невозможный.

Я заплакала сразу. Ещё до того, как её положили мне на грудь.

Моя дочь была тёплой, мокрой, красной, совершенно прекрасной. Маленькое лицо, сжатые кулачки, губы, которые уже искали мир.

— Девочка, — выдохнула я. — Моя девочка…

Я не слышала, как рядом что-то говорили. Как записывали вес. Как двигались люди. Я смотрела только на неё.

На мою жизнь.

На мою победу.

На ту, ради которой стоило пройти сквозь весь этот ад.

Глазков стоял рядом. Я подняла на него глаза — и он впервые за всё это время выглядел не врачом. Мужчиной, у которого дрогнуло что-то глубоко внутри.

— Здравствуй, — сказал он дочери тихо. — Мы тебя очень ждали.

Я заплакала сильнее.

Потому что он сказал «мы».

И это было самым точным словом на свете.

Мы назвали её Марьяна.

Имя выбрала Варя.

Сказала: «В ней будет море, и мягкость, и сила». Никто спорить не стал.

В роддоме время шло иначе. Не по часам. По кормлениям, подгузникам, крику, тишине, запаху молока, свету раннего утра на больничной стене. Боль после родов была честной. Почти приятной по сравнению с той, что годами жила внутри.

Марьяна спала у меня на груди, смешно морщилась, зевала, цеплялась крошечными пальцами за мою рубашку, и я каждый раз смотрела на неё с изумлением. Как это возможно? Как в теле, которое недавно было полем боя, теперь лежит такое чистое существо?

Глазков приходил часто. Иногда по делу. Иногда «случайно проходил мимо». Я уже не притворялась, что не понимаю разницы.

Однажды вечером он зашёл, когда Марьяна только уснула. Подошёл к кровати, посмотрел на неё долго и очень тихо спросил:

— Можно?

Я кивнула.

Он коснулся её щеки кончиком пальца так бережно, будто трогал свет.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Как вы?

Я усмехнулась шёпотом.

— Живая. В швах. В молоке. В слезах. Счастливая. Испуганная. Всё сразу.

— Нормальный набор.

Я смотрела на него и вдруг поняла: не хочу больше экономить правду.

— Я люблю вас, — сказала я тихо.

Он замер.

Ни одного красивого жеста. Ни одного слова сразу. Только глаза. Такие тёмные, что в них можно было провалиться.

— Я думал, вы никогда не скажете первой, — ответил он наконец.

— Я тоже.

— И что изменилось?

Я посмотрела на Марьяну.

— Когда рожаешь новую жизнь, странно продолжать жить с зажатым ртом.

Он сел на край стула ближе.

— Я люблю вас, Юлиана. Давно. Больше, чем хотел бы как разумный взрослый мужчина.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Это очень неразумный момент для счастья.

— Лучший.

Он взял мою руку.

Теперь я не вздрогнула.

На третий день приехал Георгий.