Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 80 – Майя Тень

Егор.

— Я поеду с тобой, Егор.

Голос Лики едва складывает предложения, всё время прерывается всхлипами, дрожит.

— Это может быть страшно, Лика.

— Я знаю. Я думала, что в моей жизни уже случилось столько всего страшного, что хватит на годы вперед. Егор, почему это не так, когда этому наступит конец? Может, я какая-то проклятая?

Лика снова начинает мелко вздрагивать, напрасно пытаясь унять очередной приступ плача.

Глажу по волосам, по спине, от её слез ещё больнее, еще горше становится.

— Ш-ш-ш, нет, конечно, нет. Маленькая, всё, ш-ш-ш.

— Это всё Новиков, да? Егор, я убью его, клянусь, что-нибудь да сделаю.

Маленькая девочка, храбрая девочка, способная на многое ради близких. Только пока она сама в опасности. Говорю ей часть правды:

— Наш Валерий Степанович в тюрьме, Лика. Он это сделать никак не мог.

— Но больше некому...

— Значит, это тебе просто кажется, что больше некому. Ты готова была отказаться от наследства твоего отца, а кто-то спал и видел, как бы ухватиться за этот куш любыми, самыми незаконными способами.

— Не могу представить кто…

— Лика, ты в курсе, что твой отец был против вашего общения с Михаилом?

— Братом? Да. Он ничего о нём не рассказывал. Тема мамы, включая её сына от первого брака, была табу в нашем с папой общении. Да и… ты же знаешь, мы с папой не были особо близки..

Сегодняшнее происшествие обостряет все чувства Лики, теперь она начинает рыдать по отцу:

— Он был сильным. Старался ради меня, а я не знала этого, не замечала, всё воспринимала как должное. Даже когда уехала в Лондон, мне не хотелось приезжать домой. Там учились девочки из разных стран, они ждали каникул, они светились от радости, когда начинались каникулы. Одна я… я злилась на папу и не хотела приезжать, позже всех уезжала, раньше всех приезжала…

Лика снова плачет.

— Лика, ш-ш-ш, ты по-своему любила отца. В злости много жизненной силы, убивает не злость, а равнодушие. Не кори себя, ладно?

Не знаю, помогают ли Лике мои слова, но она согласно кивает.

— А маму помнишь?

— Очень плохо, смутно. У меня в голове переплетаются два разных образа. Один женский образ красивый, будто фея. Она укладывает спать, называет куколкой, расчесывает мне волосы. Я сначала думала, что это проста фея из снов. И уже потом, когда мы с Михаилом встретились, он показывал фотографии, я узнала её. А иногда мне то ли снился другой сон, а может, это были обрывки воспоминаний, как женщина, в которой с трудом можно было узнать мою фею, шепчет, что мой отец хочет убить нас, что надо бежать от него…

Догадывалась ли Лика, к чему я веду этими вопросами — не знаю. Возможно, думала, что просто отвлекаю разговорами. А говорить прямо о своих подозрениях я пока не мог, Лика права: она итак пережила много страшного, и пока у меня не будет точных доказательств тревожить её новостями о Михаиле не буду.

Если в чем я и убеждался всё больше, так это в том, что Михаил точно не является психически здоровым. У его мамы первые серьезные симптомы появились тоже примерно в тридцать лет. Наверняка, что-то стало триггером для яркого течения болезни. Что там случилось — я пока не успел разузнать, но обязательно этим займусь. Михаил умнее матери, и от этого еще опаснее. У него нет ни инстинкта самосохранения, ни малейшей эмпатии, однако узнавать и изображать те или иные эмоции он научился мастерски.