Книга Развод. Ты мне должна, страница 74 – Маргарита Дюжева

— Что же тогда не мерзко, дочь? Принимать обратно блудливого кобеля, который вытер о тебя ноги? С восторгом бежать подтирать ему сопли, потому что он облажался по всем фронтам и теперь никому не нужен? Устраивать ему быт, гладить по лысеющей башке и терпеть дурной характер, послушно выполняя роль девочки для битья? Позволять вытирать об себя ноги и тешить его ущемленное самолюбие за счет своей самооценки? Это не мерзко? Или может, уйти после развода в монастырь, поставив крест на личной жизни:

— Такое чувство, что тебя ничего кроме твой самооценки и не волнует! — Кира краснела все сильнее и сильнее, — ты больше о себе думаешь, чем о семье.

— Семьи больше нет, Кира. И виновата в этом не я.

— Ты! — выкрикнула она, — потому что не стала за него бороться! Отдала какой-то шаболде, а она ему всю жизнь испортила, подставила.

— Бедный, несчастный, доверчивый Мишенька, — я покачала головой, — обвели его вокруг пальца, а я не спасла.

— Да! Не спасла. А теперь вообще предала!

— А он меня не предал?

— Он мужчина!

— И что? Для мужчин слово «верность» ничего не значит?

— Ты все переворачиваешь с ног на голову. У мужчин другое отношение ко всему этому. Он бы погулял и вернулся! Тебе надо было просто за него держаться и ждать.

— А зачем он мне нужен такой нагулявшийся? Чтобы что? В жизни, знаешь ли, много другого интересного, кроме как бесплодные ожидания, когда кто-то нагуляется.

— Ты не имела права путаться с этим своим Мироном! Не имела!

— И кто же эти права для меня определил? Бывший муж, пока с Оксаной своей обнимался? Или инфантильная дочь, с чего-то решившая, что мать — это придаток для всеобщего удобства?

— Неужели ты сама не понимаешь, насколько это отвратительно? При живом отце, с каким-то посторонним мужиком…— ее откровенно передернуло, — как тебя саму-то не воротит?!

— Представь себе, не воротит. Я чувствую себя любимой женщиной, о которой заботятся и которую уважают. Которую защищают и балуют, а не тыкают бесконечным «ты должна» и «не имеешь права».

Ее глаза сверкнули яростной обидой:

— Раз он такой замечательный, то и иди к нему. А я останусь с отцом! Кто-то же должен его поддерживать.

— Это не значит, что надо врать в суде.

— Я не врала. Я действительно с ним ездила по врачам, помогала проходить это освидетельствование, к которому ты и твоя адвокатша его принудили! Водила его из кабинета в кабинет! За руку, как ребенка!

Представляю эту трогательную картину. Непременно бы умилилась, да настроение не то!

— Ты прекрасно знаешь, что не было ни цветов, ни извинений на коленях, ничего. Отец просто ушел в новую красивую жизнь, выкинув меня как ненужную вещь. И не начинай снова это бред, про то, что он ошибся. Он не ошибся! Он сделал свой осознанный выбор! А ты сейчас осознанно в суде несла ахинею о его раскаянии.

— Потому что я его люблю! И хочу помочь!

— Это не помощь, Кирочка. Это пособничество. Клевета.

— Я должна ему помочь! — упрямо повторила она, — Он мой отец!

— Утопив меня? Навредив мне? Представив меня эдакой злой сукой, которая не простила раскаявшегося? Так вот он ни черта не раскаивается, Кирочка! Я не знаю, какой такой лапши он навешал тебя на уши, но последний раз, когда мы виделись, он обвинял меня во всех своих неудачах. Сказал, что я его сглазила.