Я слабо закашлялась. Кое-как разлепила глаза, и когда зрение сфокусировалось, увидела над собой незнакомое мужское лицо, аккуратной бородкой и худобой напоминавшее портрет Чехова, который висел в школе в кабинете литературы.
«Васильковский», — подсказала Анина память, и, тревога, как веником, смахнула с души толстый слой паутины безучастности.
— Что… с папА? — выдавила я из пересохшего горла, еле ворочая плохо слушавшимся языком.
Удовлетворение на лице врача сменилось лёгким недоумением, а затем он поспешил успокоить:
— Никита Гаврилович в относительном порядке. Выпить питьё он не успел, а последовавшее нервное потрясение перенёс на удивление неплохо. Сейчас он отдыхает. И вы отдыхайте, Анна Никитична. Не тревожьте себя по пустякам.
Не в силах поддерживать глаза открытыми, я опустила свинцовые веки. Не тревожиться. Отдыхать. Но ведь кто-то пытался отравить меня и Стародубцева! Нет, надо задать ещё вопрос.
— Полиция…
— Михаил Романович уже здесь. — Васильковскому не составило труда догадаться, о чём я хочу спросить. — Ведёт следствие. Не переживайте, Анна Никитична, виновный будет найден. Лучше отдыхайте.
И я послушалась, вновь погрузившись в жёлтое полузабытьё.
Когда я очнулась в следующий раз, врача рядом уже не было. Зато в поле моего зрения почти сразу возникла Феклуша и заохала:
— Проснулися? Слава тебе Господи! Надо ли чего, барышня? Позвать ли дохтура?
— Не надо… звать, — просипела я. — Пить.
Прислужница немедленно помогла мне приподняться и поднесла к губам стакан.
— Чистая водица, — тараторила она при этом. — Сам дохтур проверял. Пейте, барышня, пейте! Не боитесь!
Я сделала один глоток, второй, прохладной сладостью прогоняя стоявший во рту мерзкий привкус. Затем с довольным вздохом откинулась обратно на подушки и с усилием повернув к Феклуше бетонную болванку, в которую по ощущениям превратилась моя голова, хрипло спросила:
— Как папА?
— Барин поспавши и поевши, — без запинки ответствовала прислужница. — Поевши, правда, чуток: шибко за вас напугался. Но как дохтур сказал, что вы очнулись, так повеселел сразу. Упросил дохтура здесь остаться. Так что у нас полон дом гостей: и дохтур, и ихнее благородие господин урядник, и барин Стрельников…
— И он тоже? — вырвалось у меня.
Хотя что в том было странного? У него свой интерес, а творящаяся в усадьбе дичь этому интересу мешала.
— Ага, — ответила Феклуша на мой во многом риторический вопрос. — В людской всех порасспрашивали, и барыню с барышней Мари тоже.
Элен и Маша. Флакончик. Я же забрала его, откуда ещё?
Голова заныла: пока было рано нагружать её чем-то серьёзным. И всё-таки я совершила над собой очередное усилие (а хотелось сказать «насилие»).
— Феклуша… позови урядника. Сейчас.
— Да вы что, барышня! — всплеснула руками прислужница. — Дохтур строго-настрого запретил вам видеться с кем-то! Слабенькая вы ещё!
— Позови! — Все имевшиеся силы я вложила в это слово. И уже куда менее внятно добавила: — Вопрос… жизни и… смерти.
— Дохтур ругаться будет!
Очень хотелось закрыть глаза — веки так и норовили упасть железными шторками. Но я крепилась: чем скорее полиция узнает обо всём, тем больше шансов, что арестуют настоящего отравителя.
— Это… важно. Ты… жизни спасёшь.
Феклуша нервно затеребила юбку, переминаясь с ноги на ногу. Неужели не послушается?
«Может, и вправду подождать? — шепнул внутренний голос. — Ну что изменится, если ты поговоришь с урядником позже?»
Но всё же я продолжила неотрывно смотреть на прислужницу, взглядом побуждая подчиниться. И Феклуша сдалась.
— Хорошо, барышня, — ответила она. — Гости как раз поужинавши, в гостиной небось. Я мигом: туда и сразу назад.
— Молодец. — Я попыталась ей улыбнуться.
А Феклуша повторила:
— Я мигом! — и исчезла из моего поля зрения.
Раздался звук открывшейся и сразу закрывшейся двери, и я наконец позволила себе прикрыть глаза.
