— Вот, Михаил Романович, — сказал Васильковский, позже войдя в гостиную. — Похоже, то самое, ради чего Анна Никитична желала рискнуть своим и без того хрупким здоровьем.
И он протянул уряднику сложенный в несколько раз листок.
— Что там? — торопливо спросил вскочивший Полищук, едва ли не выхватив бумажку. — Вы смотрели?
— Не имею привычки заглядывать в чужие бумаги, — чопорно отозвался Васильковский.
А вот Герман бы с огромным желанием заглянул, и неважно, насколько некрасиво это выглядело бы. К счастью, урядник, быстро пробежав по строчкам глазами, подал листок Герману и с видом поймавшего мышь кота разгладил усы.
— Всё же Анна Никитична редкой сообразительности девушка, — произнёс он. — С большим удовольствием поговорю с ней, когда уважаемый Илья Фёдорович дозволит.
И наспех прочитавший записку Герман не мог с этим не согласиться.
— Это что же выходит? — спросил он, поднимая взгляд от чернильных строчек. — И у Марии Петровны был мотив?
— Мотив? — Васильковский не сумел сохранить мину равнодушия. — Подлить отраву? Что вы такое говорите?
— Прочтите, — Урядник знаком попросил Германа отдать записку. — А после прибавьте к этому, что сегодня графин с лимонадом на кухне просила только падчерица Никиты Гавриловича.
— Но тогда получается, — медленно начал Герман, — что она возвела напраслину на мать?
И как бы он ни хотел, спрятать брезгливые интонации у него не вышло.
— Пока похоже на то, — согласился Полищук.
— Постойте! — Закончивший чтение Васильковский уставился на них, словно получив откровение. — Мария Петровна сегодня самовольно заходила к больной! Вот как раз, когда прислужница бегала к вам передать просьбу о разговоре. Я поднялся к Анне Никитичне в комнату и застал там Марию.
— Так-так. — Урядник с предвкушением хрустнул пальцами. — Илья Фёдорович, будете вы за или против, но этой ночью в комнате больной следует установить скрытое дежурство. Я почти уверен, что злоумышленница ещё раз попытается отыскать компрометирующую её записку, и тогда мы поймаем её с поличным.
— Полагаете, она заходила за этим? — Доктор явно не поспевал за мыслью Полищука.
— Ну не новое же покушение устраивать! — отмахнулся урядник. — Одно дело — подлить яду, и совсем иное — попытаться убить кого-то своими руками. Тем более Мария Петровна всё же девушка из благородной семьи. Но что вы скажете о дежурстве?
— Я буду участвовать! — с неожиданной для себя горячностью вклинился Герман.
— Насчёт вас у меня сомнений не было, — не удержался доктор. И ответил Полищуку: — Хорошо, Михаил Романович. Будь по-вашему, наконец.
— Благодарю за помощь следствию, — наклонил голову урядник. — А теперь, господа, слушайте, каков мой план…
— Прекратить!
Подушка отлетела в сторону, по глазам ударил свет. И пока я хрипло глотала ртом благословенный воздух, рядом происходила натуральная драма.
— Вы не так… Я не то… Христом богом клянусь, я ничего…
— Мария Петровна, вы арестованы за попытку убийства вашей сводной сестры…
— Нет! Всё не так! Я просто…
— Поправляли больной подушку?
Стрельников? Ух, и сколько же яда в его голосе!
Глаза мои привыкли к свету, дыхание более или менее восстановилось, и я сумела повернуть голову на голоса. Увидела Машу и Стрельникова, весьма невежливо заламывавшего ей руки, а ещё — незнакомого мужчину в форме, методом исключения — щигровского урядника.
— Пропустите!
Возле меня очутился доктор Васильковский.
— Анна Никитична, как вы? — Он спрашивал, а сам одновременно слушал пульс на моём запястье.
— Хор… Хорошо.
Н-да, то, как я это произнесла, не убедило бы и самого простодушного слушателя. Неудивительно, что во взгляде, брошенном на меня Стрельниковым, легко читалась неподдельная тревога.
«А он здесь прямо настоящий доктор Ватсон при Шерлоке, — мелькнула мысль. — Или они с Васильковским разделили эту роль? Но как же славно…»
Что именно славно я так и недодумала, потому что Маша выдала очередное:
— Вот слышите, слышите? С Аней всё хорошо! Я просто тревожилась о ней, вот и…
— Вы пришли сюда, чтобы найти компрометирующее вас любовное письмо, — сухо прервал её урядник. — Кстати, напрасный труд — Анна Никитична отдала бумагу мне. Так вот, вы пришли с достаточно мирной целью, но вот какой дьявол вас надоумил повторить попытку убийства — я знать не могу.
— Повторить? — пролепетала Маша и закатила глаза, словно собираясь упасть в обморок.
— Бросьте, Мария Петровна, — холодно произнёс Стрельников. — Из вас неважная актриса.
И вновь с беспокойством взглянул на меня, отчего в груди приятно потеплело.
— Так, господа, — между тем решительно вклинился в разговор Васильковский. — Операция завершилась успехом, потому прошу вас покинуть комнату вместе с арестованной. Анна Никитичне необходим полнейший покой.
— Разумеется, Илья Фёдорович, — покладисто отозвался урядник и обратился к Маше: — Идёмте, Мария Петровна. Продолжим наш разговор в другом месте.
И насколько бы я ни хотела послушать всё до конца, вдобавок к дичайшей слабости у меня начала болеть голова, а по телу — волнами проходить озноб.
«Стресс, — флегматично подумала я, наблюдая, как мужчины выводят из комнаты не на шутку паникующую Машу. — К такому Аню жизнь точно не готовила».
Тут Стрельников напоследок бросил на меня взгляд через плечо — его, похоже, всерьёз проняла вся эта история. Я постаралась улыбнуться ему, чтобы успокоить, и незамедлительно услышала недовольное покашливание доктора. Посмотрела на него с недоумением, однако Васильковский уже вернул себе профессиональную врачебную мину.
— Сейчас выпьете тёплое молоко, — сообщил он тоном, каким говорят о необходимости принять касторку, — а прислужница принесёт вам ещё одеяло и грелку. Обязательно поспите, Анна Никитична — опасаться больше нечего…
Из коридора донёсся приглушённый, но разборчивый вопль Элен: «Что вы такое говорите?!» — и доктор поморщился.
— Никакого покоя для больных в этом доме, — раздражённо сообщил он в пустоту. — И прислужница никак не явится — полнейшая анархия!
