Тем не менее я кое-как сумела сыграть роль обрадованной дочери и преодолеть внутренний барьер на ответные объятия (поскольку первое, что сделал Стародубцев после того, как вошёл в комнату, — это крепко меня обнял). Невольно помог мне и доктор Васильковский, строго указавший пациенту, что его дочь только-только начала поправляться, и что излишне бурные проявления чувств могут ей повредить.
— Понял, Илья Фёдорович. — На лице Стародубцева читалось нежелание подчиняться, однако здоровье дочери сейчас было для него важнее. — Боле не стану — пока Анечке не станет ещё лучше.
И он опустился на стул возле кровати, продолжая тепло сжимать мою руку и глядя на меня глазами счастливого родителя.
— Анечка, ангел мой! Как же я счастлив, что ты жива! А вы, Илья Фёдорович, — он повернулся к Васильковскому, — помните: любую услугу готов вам оказать за то, что Анечку спасли!
Доктор прочистил горло и (нельзя не отдать ему должное) ответил:
— Анну Никитичну спасла рука Господня. А я лишь помогаю Его замыслу свершиться до конца.
— И не забывайте о господине Стрельникове и Феклуше, папА! — добавила я. Мне было важно, чтобы лояльное отношение к Стрельникову длилось как можно дольше, — а значит, и вложения в поиски руды делались щедрой рукой.
— Ни в коей мере не забываю! — подтвердил Стародубцев. — И он, и Михаил Романович — настоящие герои!
— Поспокойнее, Никита Гаврилович, поспокойнее. — Упоминание Стрельникова задело брюзгливые струны докторской души. — Вам тоже надобно следить за ровностью своего душевного состояния. Если, разумеется, желаете быстрее поправиться.
— Непременно буду следить! — почти поклялся Стародубцев.
Васильковский внимательно посмотрел сначала на него, затем на меня и кивнул:
— Ну хорошо. Не буду мешать вам.
Он подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, напомнил:
— Только смотрите, разговор должен быть недолгим!
С чем и вышел, оставив нас со Стародубцевым тет-а-тет.
— Дорогой папА, я тоже бесконечно рада видеть вас в столь бодром состоянии! — выпалила я искренне. — Вы возвращаетесь к делам?
— Доктор покуда противится, — признался Стародубцев. — Если бы не он, я бы уже с Элен… Кхм-кхм.
Прекрасно! Я и сама хотела узнать, какую участь он пророчит Аниной мачехи, а тут так удачно разговор повернулся!
И пользуясь моментом, я подхватила:
— ПапА, скажите, что с ней теперь будет? Неужели останется жить в усадьбе?
— Нет.
И то, с каким мрачным и решительным видом это было сказано, не оставляло Элен ни грамма надежды его переубедить.
— Я отправлю её в Щигры, — продолжил Стародубцев. — Там у неё имеется дом — наследство от первого мужа. В нём, правда, кто-то живёт — золовка, если я верно помню. Ну да ничего, найдут общий язык.
— А если суд? — тихо спросила я, не уточняя над кем именно.
Стародубцев выпрямился на стуле, как на императорском троне.
— Первым обвинять никого не стану, но о чём на суде спросят, расскажу честно. А адвоката Элен и сама наймёт — чай, не бедствует.
Я представила, как отреагирует Анина мачеха, получив от мужа подобный ультиматум, и мысленно согласилась с Васильковским: здесь никакие успокоительные не помогут.
Устроенная жизнь Элен рассыпалась, как карточный домик, но понимала ли «леди Макбет», что причиной тому стала она сама?
«Вряд ли, — хмуро подумала я. — Скорее уж винит во всём меня и мужа… Хорошо всё-таки, что усадьба полна посторонних! Трижды подумаешь перед тем, как выкинуть какую-нибудь дичь».
Однако я недооценила Элен.
