«Вот и не остаётся ничего, кроме как убивать время прогулками, болтовнёй, с кем подвернётся, и книгами», — снова и снова делал Герман неутешительный вывод. И не иначе как со скуки, то и дело принимался расспрашивать прислужников об Анне. Не увлекалась ли она прежде науками, как жила до учёбы в Москве?
«Да как всякая барышня», — отвечали ему. И Стародубцев, когда Герман аккуратно касался Анны в разговоре, кивал: «Анечка серьёзно переменилась, Герман Сергеевич. Видать, чужбина да болезнь своё дело сделали… Эх, дурень я! Нельзя было соглашаться её в Москву отправлять! Как представлю, что сталось бы, если б она и впрямь умерла (тут Стародубцев никогда не забывал перекреститься), так и самому жить не хочется».
А Герман, пускай отдавал себе отчёт в полнейшем эгоизме подобных мыслей, помалкивал об обратном. Хорошо, что Анна пережила то, что было суждено пережить, и стала той, с кем судьба или высший промысел столкнули его на Щигровском вокзале.
Потому как обычных барышень — пруд пруди. А вторую такую же — обыщись и не отыщешь.
* * *
Однако как бы ни мучило Германа безделье, иногда от его скучающих шатаний вокруг усадьбы был толк.
— Вы отсылаете меня. Лишаете нас с Мари всяческой помощи, хотя положение наше ужасно. Ну что же, Никита. Бог вам судья.
По случаю совершенно июньской (несмотря на середину мая) жары окно в гостиной на первом этаже было распахнуто настежь. И когда до проходившего мимо Германа случайно долетели эти полные трагизма фразы, он невольно остановился и прислушался.
— Елена, ты понимаешь, что говоришь? — Голос Стародубцева был бесконечно усталым. — Ты травила меня, а твоя дочь едва не убила Аню. Ты хотя бы представляешь, что иной муж за такое сделал бы с женой? А я всего лишь не хочу жить в одном доме с тобой. Так что Бог вам судья, Елена. Бог и земной суд.
— Говорите что угодно. Оправдывайте свою жестокость. Мне всё равно.
Герман даже головой покачал: ну какова актриса! И ведь ни капли совести.
Или она в самом деле немного умом тронулась?
— Я уеду. — Стародубцева возвысила интонации. — Я сама не желаю находиться в этом доме. Но я заберу всё, Никита. Всё, что годами вкладывала в благополучие места, откуда меня теперь изгоняют.
— Ты заберёшь свои вещи и вещи дочери, — педантично поправил Стародубцев. — Те подарки, что я дарил тебе. Но не семейные драгоценности. Их ты вернёшь, все до последней шпильки.
— Никита…
— Мне очень не хочется делать обыск в твоих чемоданах. — Теперь и Стародубцев повысил голос. — Не доводи до этого, Елена.
Повисла пауза, и Герман решил, что для случайного свидетельства услышал более чем достаточно. Потому принудил себя идти дальше, однако побороть эгоистичную радость от услышанного даже не пытался.
Пусть Стародубцева уезжает хоть к чертям в ад. Лишь бы увезла с собой возможную угрозу для Анны, а ему, Герману, наконец дала возможность спокойно покидать усадьбу.
— Прогоняют барыню.
Феклуша принесла новость, как до краёв полный стакан, и (опять же фигурально) выплеснула его содержимое, едва переступив порог моей комнаты.
— Вещи собирает, свои да барышни Мари. Каждый лоскуточек берёт, каждый цветик засушенный. Барин велел две телеги снарядить, чтоб до Щигров всё отвезть. Только как бы мало не получилось, телег-то. Барыня и мебелю кой-какую решила забрать.
Я слушала рассказ прислужницы, полный бессердечного любопытства зеваки, приправленного едва уловимой толикой злорадства, и никак не могла побороть иррациональную тревогу. Казалось бы: уезжает наконец, так о чём волноваться? Что лишнего с собой утащит? Да никаких вещей не жаль, лишь бы отправить Элен куда подальше! Тем более что неизвестно, какое будущее её ждёт и как долго ей суждено этими вещами пользоваться.
— Елена Андреевна спокойная? — Я не придумала лучшей формулировки, чтобы уточнить душевное состояние мачехи.
— Вроде да, а вроде и нет, — отозвалась Феклуша. — То будто в другое имение на лето собирается, а то как взбеленится! Парашка зимние платья её не в тот сундук поклала, так барыня ей такую пощёчину влепила — до сих пор с красной щекой ходит.
Ясно. Элен на грани, но старается не скатиться в скандал. Потому, если бы не Феклуша, я бы и не узнала, что Стародубцев исполнил намерение поговорить с женой. Криков-то на всю усадьбу не было.
— А доктор что?
— Дохтур за ней приглядывает. И господин сотник (звание Феклуша произнесла с типичным придыханием — верно, симпатичный был) тоже. Ток господин Стрельников изволили сегодня с утра пораньше в степь уйти.
Решил-таки вернуться к изысканиям. Хорошо. А то я уже тревожиться начала, отчего он засел в усадьбе, как сыч.
— Прекрасно, — резюмировала я услышанное. — Как Елена Андреевна уедет, сразу сообщи. — «Хочу точно знать момент, когда можно выдохнуть, что под одной с нами крышей больше нет отравителей».
— Как прикажете, барышня!
Вряд ли Феклуша стала бы скрывать такое событие, однако полученное распоряжение перевело сообщение о нём из разряда обычной болтовни в важное поручение. К немалому, как я полагала, удовольствию для прислужницы.
