Книга Перелом, страница 23 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Никаких слов. Просто кивок и жест рукой: «иди туда, делай это». Отказаться было нельзя. Это не было наказанием, это было использованием ресурса. Ты становился живым инструментом на десять минут, на час. После выполнения тебя либо отпускали, либо иногда давали в ладонь маленькую шершавую стекляшку: местный «фантик» для нижних уровней.

За день таких случайных задач можно было собрать две-три. На них нельзя было купить еду в столовой: там кормили только по статусу. Но можно было, если знал где, получить чуть более съедобную лепёшку у каких-то старух в боковых нишах или долить в свою кружку не той кислой бурды, а более тёмного, горького напитка, который хоть немного напоминал пиво.

Я попробовал это на себе на шестой день. Кай, как всегда, был позади. Когда один из таких надзирателей — морщинистый мужик с тремя синими стекляшками на груди — указал на меня и затем — на груду сырых кирпичей у печной арки, я просто пошёл и начал перетаскивать их внутрь. Кай не вмешивался. Он наблюдал.

Работа была тяжёлой. Через полчаса надзиратель хлопнул меня по плечу — жест «стоп» — и бросил мне в ноги одну стекляшку, маленькую и тусклую. Я взял её. В тот момент я чувствовал не гордость, а глубокое, почти физическое отвращение. Это было ещё большее падение, чем еда в общей столовой. Там меня кормили, как раба. Здесь я использовался как временная скотина, и мне платили местной пародией на деньги. Но в этом отвращении была и холодная, ясная мысль: система работает. Она позволяет выживать — даже здесь, даже чужаку. Она — часть логики улья.

* * *

Кай ненавидел эти хождения. Стоять на страже у входа в отсек — другое дело: ясная задача, чёткие границы. А вот быть тенью, привязанной к этому чужаку, который совал свой нос куда не следует… Это было похоже на присмотр за козой в огороде. Только коза эта не жрала капусту, а впитывала всё вокруг — стены, воздух, взгляды — своими слишком внимательными, слишком живыми глазами. Глазами, которые не опускались при встрече с местными, а нагло изучали, оценивали. Глазами, которые видели слишком много.

Сначала Кай просто ждал, хотя несколько раз за неделю ловил себя на том, что рука сама тянется к рукояти ножа за поясом, когда они проходили мимо чёрного колодца реки или сворачивали к обрывным галереям Внешнего Пояса. Тихая, будто случайная смерть в лабиринте — и вопрос решён. Но каждый раз что-то останавливало. Не жалость — что за глупость. А приказ.

Мирос сказал «смотреть» и ждать лучшего момента, и Кай смотрел, ждал. А ещё его раздражало поведение чужака. Оно было… неправильным. Он не ныл, не забивался в угол, не пытался подольститься. Он лез всюду, куда мог. Он изучал. И в этом изучении чувствовалась какая-то холодная целесообразность. Это раздражало Кая и одновременно отпугивало. Когда чужак пошёл таскать кирпичи за стекляшку, Кай впервые почувствовал не раздражение, а лёгкую ледяную струйку уважения. Грязная работа, но… Но чужак получил стекло! Живуч, чёрт.

Завтра их должны были выводить к выходу. И на одном из узких карнизов над пропастью, куда часто сносило путников порывом шального ветра с Глубин, всё и должно было закончиться. Чисто, без лишних вопросов.

Наступило завтра. Кай проснулся раньше других. Он наблюдал, как чужак потянулся на своем каменном ложе, сел, потёр лицо ладонями. Всё, последнее утро. Сегодня он избавится от этой обузы. Мысль была почти приятной.