Книга Тень княгини, страница 128 – Алеся Кузнецова

— Красавиц я видел, — глухо заговорил он, роняя слова, как тяжелые камни в трясину. — Земель брал. Золота таскал столько, что кони под ним падали. А ты одна у меня под ребрами стоишь. Со шрамами своими. С голосом этим. С руками, что кровь мою у межевого камня мыли. Не смей мне говорить, что ты меньше Дары.

Донна затаила дыхание, глядя на него сквозь набежавшие слезы. В лунном и багровом полумраке его лицо казалось высеченным из камня.

— Даре я насыпал курган выше леса, — Ратибор приблизил свое лицо к ее лицу, и она почувствовала горький запах полыни от его губ. — Она была моим утренним туманом над Ясельдой. Ускользающим сном, белой кувшинкой, что распускалась посреди болотной черноты моих земель. Чистая, легкая… Она шептала мне в юности про белый цветок, что растет в далеких степных озерах. Говорила, что это наш знак на двоих, пароль, по которому я найду ее даже в мире мертвых… И я искал. Десять лет искал я лотос в тумане. Думал, с ума сойду, когда Мара на меже выкрикнула эти слова. Думал, что услышал вдруг весть из могилы.

Ратибор судорожно, тяжело вздохнул, и его пальцы сильнее прижались к ее обожженному виску.

— Но Дара не выдержала бы моей жизни, Тень. Не вынесла бы моих шрамов, этой гари, этой вечной крови на пороге и воевод, что смотрят мне в затылок. Я думал, боги забрали ее в первую же зиму, потому что даже они знали: она бы не выдержала. А ты — выжила. Выжила в том, в чем я каждый день горю. Из самой казни ко мне пришла, из кромешной тьмы, через дрыгву и пепел. Ты не призрачный цветок на воде, Тень. Ты — земля моя под ногами. Рубеж мой.

Он прижал ее руку с неровными белесыми шрамами к своей широкой груди, прямо туда, где под кожей бешено, сумасшедше стучало сердце.

— Ты думаешь, я прежнюю Дару в тебе ищу? Нет той девчонки. И меня того, молодого, больше нет. Все туман унес и рассеял. Но ты, Донна… Моя плоть и кровь. «Когда цветет лотос, воды уносят течением прошлое. И тогда рождается настоящее». Прямо здесь, в темноте.

Он наклонился, и его жесткие, сухие губы коснулись ее изуродованного виска. Несмело, бережно, а затем поцелуй спустился к губам — тяжелый, глубокий, забирающий всю оставшуюся боль.

Донна выдохнула, теряя опору. Ее пальцы намертво впились в жесткую ткань его исподней рубахи. Больше не было страха. Было право быть желанной без доказательства красоты и жизни.

Она мягко отстранилась на миг, повернулась и сама заслонила узкую щель волокового окна тяжелым суконным пологом, отсекая мертвенный лунный свет. Ратибор не спорил и не двигался.

— Мне не нужен свет, чтобы знать тебя, — раздался в темноте его низкий голос.

Свет выползал из-за болот лениво, серый, холодный, пахнущий мокрой ольхой и просыпающейся землей. Сначала он едва заметно коснулся волокового окна, потом тонкой трещиной побежал по бревенчатой стене, высвечивая тяжелые дубовые лавки, охапку сухих трав над очагом и край медвежьей шкуры.

Донна открыла глаза раньше, чем рассветная полоса коснулась ложа.

Она лежала неподвижно, боясь глубоко вздохнуть. Сердце колотилось от дикой, оглушительной новизны случившегося. Она была в его покоях. Ратибор спал рядом. Тяжело, глубоко, уткнувшись лицом в ее распущенные волосы. Без плаща из волчьих шкур и без кольчуги он казался сейчас непривычно, пугающе огромным и беззащитным. Его мозолистая ладонь все еще лежала на ее плече, а каждая клеточка ее измученного тела помнила его непривычную, пугающую нежность.