Книга Тень княгини, страница 67 – Алеся Кузнецова

— Здесь ты на меня не смотришь, — весомо обрубил Ратибор, и в его словах прозвучала странная, глухая тоска. — Твой капюшон… твоя темнота. Рядом с тобой не нужно держать лицо, Донна. Не нужно притворяться, что я знаю ответы на все вопросы.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Как это? Как удержать воевод от бунта, знаешь?

— Знаю.

— Как дань со всех родов дреговичей собрать без единой стрелы, знаешь?

— Знаю.

— Как южным князьям гордость укоротить, если супротив пойдут, тоже ведаешь?

— Ведаю, — Ратибор глухо качнул головой, и его широкие ладони, лежащие на коленях, сжались в тяжелые замки. — Все знаю. Как обмануть обманщика, как отряд через трясину провести, как заставить сильных преклонить колени перед моим одиннадцатилетним щенком — всему обучен. Отец ломал меня крепко, пока я эти законы в кровь не впитал.

Донна молчала, не шевелясь в своем темном углу. Лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое волоковое оконце, серебрил край ее черного капюшона.

— А чего не знаешь, князь? — ее новый, низкий, огрубевший от дыма и боли голос прозвучал невесомо, как шелест сухой травы.

Ратибор медленно повернул к ней голову. Луна выхватила его жесткое, иссеченное ранними морщинами и шрамами лицо — лицо человека, который никогда ни перед кем не гнулся. Но сейчас его губы судорожно дернулись.

— Как закрыть глаза и не видеть ее лицо — не знаю, — выплюнул он, и в этом коротком хриплом признании было столько дикой, многолетней мужской муки, что даже луна погасила свой свет под наплывшими облаками.

Князь вскочил и, заметавшись по покоям, наконец застыл у окна, жадно глотая душный летний воздух.

Донна под черным полотном задохнулась. Внутри все похолодело, обрываясь в старую бездну. Сердце забилось о ребра пойманной птицей, а к горлу подкатил липкий, удушливый страх, что она сейчас услышит имя молодой княгини — его покойной жены, умершей в родах семь лет назад с младенцем.

Донна многое узнала за эти месяцы в детинце. И то, как старый воевода и мать Ратибора настояли на том политическом браке, чтобы укрепить городище. И то, что та, другая, оказалась не только родовитой, но была ослепительно красива, добра, и все городище любило ее, называя «нашей княгинюшкой». И то, как плакало городище после ее смерти.

Неужели Лютый до сих пор бредит ею? Неужели все эти ночные визиты — тоска по утерянному княжескому счастью и той безупречной, чистой красоте, которую Донна со своим обгоревшим лицом никогда не сможет ему вернуть?

— Чье лицо, Ратибор? — тихо, едва дыша, спросила она, ступив через разделявший их порог в княжеские покои.

Князь молчал, лишь яростно сжимая глиняный кубок с водой, пока тяжелая глина не треснула и не разлетелась на куски у его ног. Она встала в метре от него, так, чтобы видеть через его широкую спину луну, снова показавшуюся из-за ночных туч, и заново переспросила, хотя до ужаса боялась услышать ответ каждой клеткой своего израненного тела:

— Чье лицо, князь?

— Дары, — обрубил Лютый, и это имя, не произносимое в детинце десять лет, прозвучало как удар меча о щит.

У Донны под черным льном подкосились колени.

Не княгиня.

Она.

Он помнил ее.

Ратибор подался вперед, упираясь тяжелыми кулаками в широкий бревенчатый подоконник. Его плечи ходили ходуном от сдерживаемого хрипа.