Книга Тень княгини, страница 68 – Алеся Кузнецова

— Дары моей… — голос сорвался на низкий, глухой рокот, полный такой нежности, какой от Лютого не слышал ни один человек на земле. — Тонкой и хрупкой, как тростник у вод дрягвы. Сильной и меткой, как степная лучница. Мягкой и нежной, как летний ветер Той, которая одна во всех этих землях знала, как цветет белый лотос в тумане.

Он прерывисто вздохнул, и в лунном свете было видно, как желваки ходят на его скулах.

— Женить меня отцовская воля заставила, ты ведаешь, — глухо, словно оправдываясь перед темнотой за окном, продолжал Ратибор. — Княгиня моя… покойница… красивая была, спору нет. Тихая, как голубка, весь детинец в ноги ей кланялся. Я чтил ее, зла не делал. Сына она мне родила, да прожил он всего неделю. Только когда я ее обнимал, глаза закрывал — и все равно лотос этот проклятый перед взором стоял. И Дара. И мой дикий волчонок, которого она мне подарила. Светозар.

Робичич, — шептались в первый год в детинце. Но я умею укоротить языки. Даже сам Светозар теперь мыслит, что мать его была княгиней.

Десять лет прошло, Донна! Десять лет терема строю, кровь на полях боевых лью, суды вершу, княжеской славой оброс… А внутри как горело тогда, так и горит. Каждую ночь эта дубрава чертова полыхает.

Научи, ведьма. Тебя же Тенью зовут. Мара говорила, что ты все знаешь. Тихомир вон боялся тебя — на радостях сундук золота с тобой отдал. Научи, какое зелье выпить, чтобы из головы этот туман и это лицо выжечь? Чтобы я просто… просто спать мог?

— Если бы я сама знала, как потушить этот пожар внутри, князь… — ее огрубевший, низкий голос вдруг дрогнул, потеряв свою привычную гортанную хрипоту. В нем проступила чистая, звенящая человеческая мука. — Если бы я сама знала, как не думать как вырвать из груди память о том, кто заставляет меня каждую ночь умирать заново.

Ратибор у окна замер. Его широкие плечи медленно окаменели. Он не повернулся, но Донна видела, как напряглась его шея.

— Травы, что в подклетях сушатся, собираю, — тихо, словно в бреду, продолжала она, сделав еще полшага к его спине. — Пальцы в кровь о коренья ломаю, сундуки золота и серебра принимаю, в чужие грязные тайны ныряю — и все лишь ради того, чтобы руки занять. Чтобы голову забить чужими бедами. Чтобы хоть на один час, хоть на минуту перестало внутри гореть. Перестать слышать шаг его, голос его, помнить, как горячо бывало рядом… Каждую ночь по капле пью этот яд, Ратибор. Бессловесной Тенью по твоему детинцу хожу, черным льном от людей закрываюсь, уродством своим как щитом прикрываюсь — только бы не выдать, как сильно внутри полыхает. Нет такого зелья, князь. И травы из болота не помогут. Любовь, которая из огня родилась, ни одним дождем не залить. Она до самой кончины пребудет, и потом прахом разлетится над землями и реками.

В покоях воцарилась глухая, страшная тишина. Было слышно только, как на улице ветер бьет тяжелую ветку дуба о бревенчатую стену терема.

Ратибор медленно, словно боясь вспугнуть призрака, повернулся к ней лицом. В полумраке его глаза, расширенные, дикие, уставились на черную фигуру. Лоск грозного князя слетел с него окончательно. На его лице читалось абсолютное, ошеломляющее изумление.

— Ты?… — выдохнул он, и этот короткий звук покатился по углам опочивальни.

Лютый подался вперед, вглядываясь в пустоту под ее капюшоном, словно впервые разглядел за черными одеждами очертания живого человека. Он-то думал, что держит в своей воле безликую болотную ведьму, лесное чудовище, у которого вместо души — холод и древние заговоры. Он шел к ней как к идолу, чтобы просить лекарство от своего безумия, уверенный, что Тень глуха к земным страстям.