Книга Цветы дикой груши, страница 44 – Алеся Кузнецова

— Работу можно делать по-разному.

Эва хотела возразить, но увидела, как у него напряглась челюсть. Это был не каприз. Не ревность. Не мужская гордость. Это было что-то другое, но пока у нее пазл не складывался.

— Ты его защищаешь? — спросил он неожиданно спокойно.

— Нет. Я просто не вижу в нем врага.

Федор отвернулся к окну.

— А я — вижу.

Пауза повисла между ними, тонкая и неприятная.

Через час, когда замок притих, дверь снова хлопнула… и, обернувшись, они увидели Тарусовых.

— Вы вернулись? — спросил молчавший до этого Кирилл Федорович.

— Алиночка захотела кофе, а у нас в номере только растворимый. Не отпускать же ее сюда, где столько мужчин, одну, — неприятно засмеялся Аркадий Львович.

Федор сжал ладонь Эвы. Интересно, осознавал ли он сам, что каждый раз при появлении профессора… О боже. Мысли Эвы понеслись дальше сами собой, и она подняла глаза на будущего мужа.

— Профессор… — прошептала одними губами Эва.

— Неприятная история, — раздался вдалеке голос Тарусова. — Вот не повезло вам с праздником. Хотя такая погода стоит. Вот-вот должны сады распуститься.

— Это ведь он, — прошептала Эва и повернулась к Федору. — Это с его женой у тебя была та история… Это ее ты любил и с ней изменял ему несколько лет.

— С бывшей женой, — понизил голос до шепота Федор.

— Ты сказал мне, что та история закончена. Что больше ничего не чувствуешь.

— Эва, это правда.

— Тогда почему, стоит им зайти в комнату, ты готов оторвать мне руку и сам не чувствуешь силы? Только не говори, что это совпадение.

Она чувствовала, как закипает кровь, а где-то под грудью поднимается неприятное липкое чувство. Ревность всегда казалась ей чем-то мелким и недостойным. И вот она была здесь, в ее собственном теле.

Федор не повысил голос и ответил таким же шепотом, поглядывая косо в сторону отца и Тарусовых.

— Я не готов оторвать тебе руку. Я готов оторвать его взгляд. Идиотские шутки, намеки…

Эва моргнула.

— Он смотрит и словно говорит: «Я не сержусь, потому что ты просто мальчик, которому дали поиграть во взрослую жизнь». Представляю, как он сейчас упивается всем этим. Иначе чего ради он бы поехал на мою свадьбу?

Эва провела ладонью по его сжатым пальцам. Только теперь она заметила, как похожи его руки на материнские. Правильно: он ведь и играть учился у нее.

— Ты не мальчик, — медленно сказала она.

— Я знаю, — кивнул он. — Но рядом с ним я всегда чувствую, что должен что-то доказывать. Оправдываться. Отцу. Ему. Себе.

Он впервые не отвел взгляда.

— Я не хочу быть как он, Эва.

— Ты боишься стать как отец, как он. Но ты уже другой, потому что боишься, — осторожно произнесла она.

— Значит, ты еще не приглядывалась.

— Федор, я не хочу, чтобы между нами были тайны. Прошлое есть у нас у обоих, но я хочу знать обо всем, что может ударить по нам. Подробности мне не нужны. Но важно понимать, где опасно.

Она нахмурилась, глядя в окно. Ветер трепал праздничные флаги так же равнодушно, как и утром.

— А что касается его… — она едва заметно кивнула в сторону Тарусова. — У него может быть тысяча причин приехать сюда. Люди часто видят только то, что болит им самим, и не замечают остального. Я это знаю.

Федор долго молчал.

— Я никогда не видел такими своих родителей, — наконец произнес он. — И мне стыдно. Мать за два дня едва ли сказала тебе хоть что-то доброе. А отца я вообще не понимаю…