Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 152 – Марина Андреева

Села на кровати, обхватила колени. Было смешно. Я переживала за суккулент, как за родного ребёнка, отправленного в суровый интернат.

Пыльник, недовольный, поднялся, потянулся и запрыгнул ко мне на колени. Устроился, надавив всем своим тёплым весом. Его урчание успокаивало, как моторчик маленького, доброго механизма.

— Ладно, ладно, — прошептала я ему. — Переживаю зря. Он же взрослый. Умный. Он разберётся.

Но я боялась не того, что он не разберётся. Я боялась, что он почувствует вторжение. Нарушение своих границ. И отстранится. Станет снова тем ледяным регистратором, для которого я всего лишь интересный артефакт, успешно классифицированный.

Вспомнила его лицо у окна. Усталое. Одинокое. И своё желание… Не просто сделать работу хорошо. Не просто помочь клиенту. Помочь ему. Конкретно ему. Не Мастеру де Лордану. Эрвину.

И это меняло всё. Потому что клиенту можно было сделать всё идеально и забыть. А ему… ему хотелось сделать что-то такое, чтобы он, возвращаясь домой, вздыхал не от усталости, а от лёгкого, непонятного облегчения. Чтобы он иногда, совсем редко, ловил себя на мысли: «А здесь, на самом деле, неплохо».

Я повалилась на спину, увлекая за собой ворчащего Пыльника. Он устроился у меня на груди, тычась мокрым носом в подбородок.

— Фу, ты, мохнатый психотерапевт, — пробормотала я, чеша его за ухом. — Ладно. Что бы ни было — я сделала это. Не как мастер для клиента. Как… человек для человека. Или как сумасшедшая гармонизаторша для чопорного чиновника. Неважно. Я это сделала. А теперь — спать.

Зажмурилась, сосредоточившись на тёплом, тяжёлом комке на груди и на его размеренном урчании. Постепенно дыхание выровнялось. Страх отполз в тёмные углы сознания. Осталась только лёгкая, тревожная нежность и тихая надежда. Надежда на то, что зелёный листок на подоконнике и луч тёплого света сделают для него чуть-чуть больше, чем все мои профессиональные расчёты.

На следующее утро я шла в Гильдию с бумагами для Марты. Нервы были натянуты, как струны. Я боялась встретить его. И в то же время отчаянно хотела это сделать.

И вот, в длинном каменном коридоре архивного крыла, я увидела его. Он шёл навстречу своей обычной быстрой, прямой походкой. Голова слегка наклонена, взгляд устремлён в мысленную точку перед собой. Ничего не ясно.

Он поравнялся со мной. Замедлил шаг. Кивнул. Сухо, официально.

— Мастерица.

И, не останавливаясь, произнёс, глядя куда-то мимо моего плеча, будто диктуя служебную записку:

— Освещение удовлетворительное. Уровень освещённости соответствует заявленным параметрам. Кресло… функционально. Угол наклона спинки оптимален. Растение… на месте.

Он уже почти прошёл мимо. Я замерла, чувствуя, как сердце падает куда-то в ботинки. Вот и всё. Сухой отчёт. Ничего больше.

Но он сделал ещё два шага. И остановился. Повернулся. Посмотрел на меня уже прямо. Его взгляд был спокойным, ясным. И в глубине этих серо-голубых глаз плавало что-то новое. Что-то тёплое и немного смущённое.

— Спасибо, — сказал он. Чуть громче. Чётче. — Я… выспался.

И он развернулся, и зашагал прочь, не оборачиваясь, его прямая спина быстро растворялась в полумраке коридора.

Я осталась стоять. Слова «я выспался» отдавались в ушах, в груди, в кончиках пальцев. Это был не отчёт. Это было признание. Самое ценное, что он мог дать. Признание не в красоте, не в уюте. В результате. В том, что система дала сбой в лучшую сторону. Что добавленные «переменные» повысили эффективность главного агрегата — его самого.