Книга Сказка о сердце города, страница 11 – Ирина Тень

Она села напротив, взяла свою кружку, и они сидели так в тепле, под звук дождя, который барабанил где-то наверху. Первое молчание было неловким, но потом оно стало естественным, как будто они знали друг друга сто лет.

— Расскажи мне про свою жизнь, — попросила Ева. — Как ты стал Стирателем?

Лев отставил кружку, сцепил пальцы.

— Я не помню своего детства. В корпорации говорят, что нас отбирают в специальных интернатах, с четырёх лет. Мы особые дети, у нас обнаруживают сильную эмпатию, способность слышать эмоции других. Эту способность потом переучивают, превращают в инструмент для обнаружения Шепотов. Мне говорили, что я избавляю людей от навязчивых страхов, от шума в голове. И я верил.

Ева смотрела на него, и в его глазах она видела не просто пустоту, которую он описывал, а что-то большее — боль, которую он пытался скрыть за ровным голосом. Она не перебивала его, хотя внутри неё всё сжималось от желания спросить: как можно было жить так долго без чувств? Но она молчала, давая ему пространство.

— Я помню один момент, — сказал он, и его голос стал тише, как будто он рассказывал что-то, чего никогда не рассказывал раньше. — Мне было, наверное, лет семь. Нас водили на тренировочную площадку. Там были старые здания, которые должны были снести. Нам показывали Шепоты — маленькие, слабые, которые ещё не успели окрепнуть. И нам говорили: «Вот ваша цель. Сотрите её.» Я смотрел на стену, и я слышал её. Она говорила мне о том, как здесь жила семья, как они ели по вечерам, как дети играли во дворе. Я не хотел стирать её. Но я должен был. Если бы я отказался, меня бы наказали. И я стёр её. Я слышал, как она закричала, а потом замолчала. И я почувствовал... ничего. Просто тишину.

Он замолчал, и его руки дрожали. Ева хотела коснуться его, но она знала, что сейчас это было бы неправильно. Ему нужно было договорить.

— Я думал, что это нормально, — сказал он, и его голос стал хриплым. — Я думал, что так и должно быть. Что я делаю мир лучше. Но потом, когда я вырос, я начал замечать, что другие люди чувствуют. Они смеялись, они плакали, они злились. А я нет. Я был пустым. И я понял, что это неправильно. Но я не знал, как это изменить.

Он поднял глаза на неё, и в его взгляде была такая боль, что у неё перехватило дыхание.

— А потом я увидел тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я увидел тебя у Спаса, и я почувствовал что-то. Я не знал, что это, но я почувствовал. Я не мог тебя стереть. Я не хотел тебя стирать. Я хотел... я хотел быть рядом с тобой. Даже если я не знал, что это значит.

Ева сжала кружку в руках, и тепло разлилось по её пальцам. Она знала, что сейчас он открывает ей что-то очень важное, что-то, что он не говорил никому.

— Ты не пустой, — сказала она, и её голос был мягким, как шёпот. — Ты просто забыл, как чувствовать. Но ты можешь научиться снова. Я помогу.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра надежды, которую она видела у Спаса. Теперь она была ярче, теплее.

— Ты правда так думаешь? — спросил он.

— Я знаю это, — ответила она. — Потому что я вижу тебя. Настоящего тебя. Того, кто не хотел стирать голос той стены. Того, кто не смог стереть меня. Ты уже не тот, кем был. Ты просто ещё не знаешь, кем станешь.

Он долго молчал, и дождь за окном стихал. В комнате стало тихо, и только тиканье старых часов нарушало тишину.