Книга Сиаль, страница 29 – Евгения Ульяничева

На сей раз еда, с точки зрения Серебрянки, выглядела как камешки. В огне, который Выпь сперва подманил в домик из прутков, эти камешки чернели. У них оказалась хрустящая корочка и мясная начинка, Серебрянка старалась не думать, что это такое. Не думать и не спрашивать.

К тому же спутники ее выглядели так, будто не спали вовсе: помятые, потрепанные. Серебрянка взялась было распытывать, но Выпь молчал, а Юга отвечал так, что охота доискиваться мигом пропала.

Наскоро поели, не мешкая двинулись к тракту.

— Если не залезу в хоть один Провал, помру, – пообещал-пригрозил Юга, почесываясь. – Меня уже насекомые не едят, вонливо им. Брезгуют.

Выпь усмехнулся.

— Скалишься, пастух? – немедленно ощетинился Юга. – Сам-то небось привык по три пальца кряду не мыться, пока со своими овдо пасся-миловался…

— Отчего? Дождь был. Провалы встречались, ага. Но каждое око в воде плескаться недосуг было.

— Ах ты! Пастух… Серебрянка, ты чего там еле плетешься? Устала? Отдыхали вроде только.

— Я ничего, я так… – Она догнала их, смущенно ухватилась за ладонь Выпь.

Тот ободряюще улыбнулся.

— Вот выйдем к людям – отоспимся, отмоемся, платье тебе новое справим, красивое!

— Зачем? – удивилась Серебрянка, натягивая подол и разглядывая его. – Мне это вот нравится.

— Странная ты девочка, другие в твоем возрасте только о платьях и думают.

— Странный ты мальчик, в своем возрасте о платьях только и думаешь, – неожиданно для себя отозвался Выпь.

Юга попытался отвесить ему подзатыльник, но тот с глухим смешком увернулся.

— Я не мальчик, я облюдок, – мстительно уточнил Юга.

Серебрянка заинтересованно глянула снизу вверх. Вопрос этот давно ее мучил, а спросить не решалась.

— А что это значит? Ты не человек? Кто такие облюдки вообще?

Выпь поморщился, однако Юга, как ни странно, решил ответить:

— Ну… чужинские детеныши, которых те в зыбках на младенцев меняют.

— Зачем?

— Да кто их разберет.

— Почем знаешь, что ты точно облюдок?

— Мамка сказала. – Помолчал и неожиданно разговорился: – Свой ребеночек у нее тихим родился, беленьким, светлоглазым. Приго-о-ожим, на радость… Не уследила веком, глядь спрозар – а в люльке уже что-то чернявое да темноокое, собой мерзкое, копошится. Я, то бишь. Как увидела, сразу прибить хотела, да отец не позволил, удержал. Сам, правда, вскорости и ушел, мамку оставил. Я-то крикливый был, кривенький, болел много, натерпелась она со мной. Думала-надеялась – помру не к году, так шестилеткой, а я, напротив, в рост пошел, выправился.

— То есть она тебя как чужого растила?

Выпь помалкивал, слушал внимательно.

Юга пригладил бусы, вздохнул.

— Уж как смогла, и на том спасибо. Могла вообще извести или продать, сколько таких было.

Серебрянка горько сморщилась, попыталась утешить:

— Но ты все равно красивый получился. Красивее Выпь даже.

— А-ха, съел-выкусил?

— Вот уж уел прямо-таки, – фыркнул Выпь.

Серебрянка покраснела, постаралась выкрутиться:

— Зато Выпь сильнее. И выше. И умнее.

— А-ха, вот теперь ты получил!

На тракт вышли без приключений, что несказанно обрадовало Серебрянку. Ей казалось, что в Городце можно будет забыть об ужасах особых.

Скоро их дружелюбно окликнули. Седой тахи, такой же седой мужичок, пустая, сработанная из грубой травы тележка – путники охотно приняли приглашение «подвезтись» и уселись.