Книга Сиаль, страница 39 – Евгения Ульяничева

— А-а-а-ы… – Человек сделался бел как в‐тени-толкай, стучал зубами и поскуливал, заливая кровью свою рубаху и руки разъяренного парня.

— Да что же это! – Юга нетерпеливо отбросил мужика на стену. – Где она?!

— Т-туда…

— Юга, – тихо окликнул Выпь.

— Что?!

— Сюда подойди.

Юга прижег человека взглядом, нетерпеливо развернулся к пастуху.

— Нашел что?

— Смотри. – Выпь поднялся с корточек, держа пальцами что-то светлое, просторное, будто второпях сорванное платье.

Юга, недоуменно вскинув брови, дотронулся, подергал.

Задумался.

— Ах ты!.. Вот!..

— Шкуру скинула. Этот ее схватил. Она испугалась и…

— Облинялась. Слиняла. Как-то так. Эй, тварь! – Юга вновь припер незадачливого татя к стене. – Ты что, надругаться над девчонкой мыслил, а?

— Н-нет, н-нет! Я только глянуть хотел, только посмотреть. Я ей М-море показал, обратно п-провожал, она сама…

— Сама?! Хреногрыз сраный! Глянуть хотел?! На, подавись! – Юга широким жестом запихал ему в пасть добрый кус скинутой шкуры.

Выпь не вмешивался.

* * *

— Куда рванула, а? Она же как угодно выглядеть может, вдруг она вообще не человек теперь. – Юга озирался по сторонам, идеально сливаясь с темнотой.

По таким улицам праздно не гуляли, парни были единственными прохожими этих закоулков.

— Не человек – то существо, что детей по темноте хватает, – рассудительно молвил Выпь. – А Серебрянка просто маленькая. Ей страшно, наверное.

— Серебрянка-а-а!

Зов заметался под сводом арки, шугнул кого-то. Парни напряженно вслушивались.

— Ай, в темноте шарится! Не видно же ничего, хоть бы какой свет!

— Так достаточно, красавчик? – Перед ошеломленным Юга тонко вспыхнул фонарь, обрисовывая скалозубую человечью морду.

— Что за!.. – Юга отшатнулся, угодив в распахнутые объятия, мгновенно был скручен и наглухо укрыт пыльным мешком.

— Юга? – Выпь развернулся на короткий вскрик и возню, приметил пых света и, не успев сообразить, что к чему, рухнул навзничь, словив по голове.

В себя пришел скоро – башка оказалась полезно крепкой.

Тошнило, дышать моглось с трудом, а затылок ощущался валуном, полным тупой неповоротливой боли. Приветил его низкий, мягкий, как масло, голос:

— А, вот и прочухался. Молодец, парень, мы уж думали тебя водой отливать.

Выпь открыл глаза – чахлый свет показался ему Пологом в зеницу ока.

— Что, трещит голова-то? – почти сочувственно осведомился некто. – Эй, со вторым как?

— Жив-здоров, еще и кусается, облюдок, – ответили весело.

— И славно, и очень даже хорошо. Ну-ка, парень, глянь на меня. Да глянь, не журись.

Его взяли за лицо и, крепко нажав пальцами, раздвинули челюсти.

— Та-а-ак, зубки у нас хорошие. Просто замечательные.

Оттянули веки, изучили уши, затем безо всякого стеснения подробно прошлись руками по телу.

Выпь все молчал. Зрение наконец прояснилось, и он рассмотрел тесную комнатку, сбитую в одну кучу: и низкий потолок, и старый огонь, рассаженный по круглым нечистым лампам, и виды видавший стол, и стены, пористые, рыхлые, как брыли пьяницы.

Окон в комнате не было. Были люди: один, с яркими глазами и гладкими речами, изучал его, как породистого тахи; двое перекидывались в фишки на куче тряпья; четвертый караулил Юга.

Спутник встретил его взгляд. Рот у Юга оказался закрыт кляпом, как глухим намордником, руки круто стянуты за спиной.