Книга Сиаль, страница 5 – Евгения Ульяничева

— Ты – Серебрянка?

Спасенная радостно кивнула.

— Хорошо. Я – Выпь.

— Вы-ы-ыпь. – Она странно искривила рот и внезапно оскалилась.

То есть, запоздало понял Выпь, просто улыбнулась, только вместо зубов были две изогнутые полупрозрачные пластинки.

Осторожно улыбнулся в ответ.

— Откуда ты?

— Я-а-а… – Она замолчала.

Или не могла вспомнить, или не смела правду сказать.

Выпь постарался ей помочь, спросил проще:

— Кто ты?

Тут она вовсе глянула на него как на изверга лютого. Глаза у Серебрянки, впрочем, были куда более человеческими, чем у Выпь, – большими и красивыми.

— Ладно, – вздохнул Выпь. – Пить хочешь?

— Пи-и-ить… Да? Да.

— Держи. – Он протянул ей чашку с растопленным творопом.

Серебрянка неловко, как будто не в привычку ей было, взяла чашку и принялась быстро-быстро лакать.

— Хорошо, – сказал Выпь, поправляя одеяло. – У тебя есть кто, Серебрянка? Родичи?

Серебрянка подняла голову, вновь растянула губы в жутковатой улыбке.

— Не-е-ат.

Выпь приложился затылком о стену Дома. Приехали.

— Не зде-ась, – продолжала она, и Выпь с надеждой скосился на нее.

— А где тогда?

— Та-ам. Там. Надморье.

Выпь удивился:

— Надморье? Рядом с морем?

— Ды-а. Да. Наверху. Сверху. Лут.

И опять начала лакать, жмуря голые, безбровые глаза от удовольствия.

Лут?

— Ага. Ты пока здесь сиди. А я… Одежду тебе найду. Хорошо?

— Да-а. – Серебрянка подняла на него взгляд, облизнулась и улыбнулась.

Выпь мысленно попросил Дом присмотреть за гостьей и вышел в теплую тьму.

* * *

Кем бы ни была девчонка, рассуждал Выпь, голой ей бегать не след. Люди не поймут.

Много им и так чудного перепадало.

Кроме Выпь и особых, люди не понимали, не принимали еще одно явление. Но если Выпь был пришлым, чужаком и имел на это отношение полное право, то Юга родился здесь. Точнее, сюда его подкинули.

Облюдок, вот же несчастье-то какое.

Выпь очень старался не выделяться, само лучшее – вовсе на глаза людям не показываться, даже одежду носил немаркую, неяркую, прочную да удобную.

Юга, в обратку, на словах и в делах был нескромный. Говорливый, разбитной, часто – с разбитыми в кровь горячими губами, темноокий и смуглокожий, с длинными – в‐пасть-бы-волосожору – пречерными волосами.

Рядился так, что девки местные завидовали, общего мнения не признавал, из тряпок разных сам себе одежду срабатывал. Как ему нравилось. Становые его не шибко любили, да и сам он понравиться им не пытался, за что и случалось битье взаимное. В драке Юга не плоховал, даром что девкой длиннокосой дразнили.

Эти слова обидные подкидыш говорунам в глотки обратно и забивал.

Зато в Гостином Доме у дороги было Юга хорошо и привольно, с путниками он ладно знался, а многие и приезжали, только чтобы на него еще раз глянуть. Так что славу Юга себе заслужил справедливо сомнительную, о чем знал прекрасно и не печалился.

Простым садовником тровантов много ли заработаешь, даже если способность и прилежание к этому делу имеешь?

В Гостином Доме за длину век в хороший сезон приличный заработок удавалось сделать. На скакового тахи хватило бы.

Приемная мать Юга и грозилась, и ругалась, и за палку бралась – тому хоть бы что: оскалится, удерет, и ищи-свищи его.

— Сына-то отец хотел, я доченьку у Полога просила, а народилось что, ой-ей, ни то ни се, срамотища паскудная, глаза б мои не видели…