Онлайн книга «Сирингарий»
|
— Здравствуй, Большеглазый, – дерево огладило плескучими ветвями, провело по заплетенным волосам, – давно не приходил. — Заботы всё, – смутился Варда. Прижался к стволу лицом, приник к морщинистому лику. Вдохнул крепкий запах – сырая жирная земля, листва прелая, давленый виноград, тронутый сахарным брожением. Дерево пахло памятью, унесло запах с другой стороны, схоронило с другого времени. Смуглыми пальцами прошелся по чёрной узорной коре, чувствуя, как ветки разглаживают его волосы. В короне дерева дремали ладьи, узкие, гладкие сильным телом. На тех ладьях можно было и в Сирингарий подняться. Беда только, что не каждого кнута они слушались. — Вырос как, – прошептало дерево, – уже рук четыре, а помню, вовсе безруким уродился… Варда кивнул. Было дело, зубами приходилось обходиться, ногами справляться. Ничего, выдюжил. А вот Невеста, белоголовая кнутова погонщица, так без рук от самого становления. — И длинным сделался. Волос потяжелел. Там пропадаешь, говорят. — Сивый всё врет, – буркнул Варда. Потёрся крутой скулой о шершавую щёку. — Сивый о тебе тревожится. Дело ли, живулечку себе отыскал. Не пара они нам. Не ровня. Хлебный скот, а ты – кнут. Варда подавил вздох. Огладил кору, и дерево примолкло. — Устал я. Выспаться бы. — Отдыхай, хороший мой, – прошелестело в ответ. Расступилось под длинным телом, облекло собой, сокрыло. Убаюкало. * * * Издавна так повелось: Тлом кнуты держали, Сирингарий же под тёплый хлебный скот обустроен был. Раньше, баяли стрыи, все вместе обитали. А после пришёл Змей, Змей Громыхающий, Великий Змей Железный. Поглотил допрежний мир, да в брюхе унес прочь, за тридевять земель. После изблевал из себя на землю новую, да в чреве все так перемешалось-перекрутилось, что стало из одной две породы: кнуты и людва. Людве по слабым силам хлеб паем полагался, от того прозвище получили. Кнуты под водительством Невесты за ними присматривать поставлены были, пасти да оберегать. И только. Не более. Любовные игры затевать не следовало. Тут Невеста особо строга была. * * * Сон ходил по сенечкам. Страшный, в мягком сером одеянии. Напевал без слов, навевал дремоту. Не дай Коза, прознает, что кто–то в такой час не спит, войдет, за волосы утащит, с сонницей–бессоницей играть заставит… Амуланга, дрожа от волнения, червивым ножом поддела стертую половицу, вытащила оплеточную схоронку, развернула. Тряпичная куколка ничего не весила будто, льнула к рукам ровно котенок. Девушка огладила куколкины волосы. Усадила супротив себя, на кованый сундук о восьми ножках, поднесла к пустому без–лицу ложку с кашей. Такую сладкую, драгоценного зерна, в Узлах дорого выменивали, только на погребения едали. В обычные дни порошки разводили, пакеты цветные у булань покупали-выменивали. Ложка мелко подрагивала. Но голос был тверд. — Куколка, куколка, кушай, да моё горе слушай… * * * Синей весной его впервые увидела, а к белому лету уже день прожить врозь не могла. Чужак, чужой, а по всему – роднее не стало. Жизнь бы прожила сердце к сердцу. Занозой сидело – не твой. Не человек. Кнут. Высоконек был, выше Козы–Плясуньи рогатой. Тёмный. Глаза большие, ресницы густые. Живот будто доска, твердый и плоский, а грудь и плечи – широкие. Руки сильные. Так обнимали крепко-сладко, что косточкам жарко делалось. И волосы длинные, черные, много раз переплетенные со шнурами и яркими, взаправдошными лоскутами. Один такой лоскуток можно было смело на вязанку медного хвороста сменять. Не пустяковина. |