Книга Тамам Шуд, страница 20 – Евгения Ульяничева

Оскуро встопорщил иглы, строя глухую оборону. Лин извернулся и приземлился-упал на кинжалы, вогнав их точно между спинными иглами. Вытянулся в струну, продавливая весом тела. Хрустнуло, и актисы вгрызлись по рукояти.

Оскуро развернулся, стряхивая с себя боль, и Лин не стал медлить.

Вновь оказался на полу, крутнулся, уворачиваясь от жгучей плетки хвостов, горячим душем обрушившейся сверху. Вскользь пришелся всего один, и Лин едва удержал вскрик. Игрушка боли, не смерть.

Подрезанный Оскуро двигался медленнее и тупее, чем в самом начале. Лин проскользнул под его брюхом, сильно оттолкнулся и, поймав движение хвоста, рубанул актисами, срезая плеть яда под корень. Тут же прыгнул, толкнувшись от обрубка, прыгнул высоко и — Оскуро закинулся, судорожно выгибаясь, открывая многоядную пасть, в бледных кольцах глоточных мышц, усеянных зубами.

Лин упал, как нож в воду. Прежде чем тварь успела сомкнуть челюсти, уперся ногами в нижнее кольцо, в самые зубы, а актисами вспорол горло по кругу, отрезая половину головы.

Толкнулся, сжался и прыгнул вновь, выскакивая из агонизирующей туши. Смотрел, как она бьется, истекая черной вязкой кровью и медленно костенеет.

Что станет, если я однажды провалюсь в глотку, как в нору, подумал. Позволю себе упасть. Что я увижу. Мысль вскользь обожгла, как пропущенный удар.

Не думать. Лишние глупые мысли.

* * *

Никого не было в душевой. Лин стоял, закинув голову, приоткрыв рот. Сплевывал воду. Сначала красную, потом розовую, затем — чистую. Десны саднило.

В воде содержался компонент, стимулирующий регенерацию, тело жгло и щипало, но напряжение уходило. Лин стоял бы так долго.

Глухота отпускала не сразу, поэтому чужое присутствие он скорее почувствовал спиной. Хотел обернуться, но на шею властно и знакомо легли железные пальцы, а под ноги швырнули скрученную в трубку бумагу.

Лин прикрыл глаза, ощущая, как затопляет отчаяние.

Лут, Лут, Лут, он так устал прятаться.

— Лин, — сказал Мастер, и этим сказал все.

Он знал.

Лин молчал. Хватка на шее вдруг стала мягкой, почти ласковой.

— Что мне делать, Мастер? — Лин не узнал своего голоса, срывающегося и дрожащего. — Что делать мне теперь?

— Слушаться меня, — ответил Мастер, не убирая руки. — Я знаю, как нам поступить.

Нам, подумал Лин, прикрывая глаза. Когда поднял ресницы, Мастера уже не было. Бумага раскисала в воде, ползла белыми хлопьями.

* * *

Так было.

Они выпросили у Лута убежище в обмен на будущее. Согласились оборонять рубежи от тварей именем Оскуро, согласились отдать смерти своих детей.

Их всегда было мало. Мастер принимал участие в сотворении каждого, на лоб каждого он возлагал пальцы, каждому заглядывал в глаза. От его воли зависело, будет ли существо жить или умрет. Немедленно, или, если отклонение проявлялось позднее, на Хоме Полыни. В чаше горького этого цветка черного цвета.

Тогда, когда его детей разрывали пасти Оскуро, тогда он решил — сотворить одного для себя. Уберечь, вырастить, оставить в живых.

У него были опыт, желание и возможность.

В Лина он вложил все самое лучшее. Тонкие прочные кости, белоснежная кожа, изящные черты, идеальная красота. Прекрасная оболочка, отменная начинка — рефлексы, реакция, сила и выносливость. Первостатейная отбраковка.

Его имя он выдохнул ему в губы — от самого сердца.