Книга Близнецы. Том 1, страница 190 – Дарья Чернышова

Хотя обрызганные речной водой постояльцы явно приняли Алеша за помешанного. Гвардейцы, судя по выражениям лиц, тоже сделали подобный вывод. Все вокруг решили, что он обезумел, и решили вполне единогласно – все, кроме господина Ремеша из Белой Дубравы.

Он взахлеб рассказывал про свое родовое имение, когда Алеш, скрежеща зубами, без особой пользы вытряхивал воду из ботинок. Рубашка почти высохла под конец истории о пропавшей печати, которую, как оказалось, стащила и сгрызла господская гончая.

— Бабка потом настрого запретила отцу пускать собак в дом, – вспоминал Дубский, пока Алеш в очередной раз отжимал штаны. – Владыка вздыхал сочувственно, когда я ему рассказывал.

Алеш яростно стряхнул с мокрой ткани прилипший лист.

— Если ты пытаешься меня развлечь, – сказал он, – у тебя не выходит.

Ремеш опустил взгляд и почесал локоть, собираясь с духом.

— Мне очень жаль, что ничего не вышло… у реки. Но это не ваша вина. Вы сделали, что могли.

Алеш сглотнул комок противного кашля.

— Не о чем здесь рассуждать, Ремеш. Они мертвы.

Дубский звонко прихлопнул мошку.

— Я знаю, что ваша боль не только в этом, но их просто… Никто не сделал бы больше.

Манжет закатанного рукава в очередной раз впился Алешу в плечо. Он всю жизнь избавлял других людей от боли. В чем его собственная боль? Во всем.

— Мне стоило сделать больше до того, как стало слишком поздно, – сказал он вслух, хотя не собирался.

— Чтобы нам с дядькой пришлось вас ловить и вешать? Я бы этого не хотел, – вполголоса признался Ремеш.

Ребра опять заныли – сильнее обычного. Подмастерье по первому жесту подал раскрытую сумку. Дубский был у реки, был на похоронах, видел все своими глазами, и у Алеша не хватило сил от него отмахнуться.

— Это опасное знание, – предупредил он, опустошив пузырек с настойкой. – Даже теперь.

Ремеш кивнул.

— Я хоть и придурок, наверное, но не дурак, – сказал господин Дубский и тяжело вздохнул, проследив взглядом полет птичьей стаи. – Даже представить не могу, каково вам.

Раскатав рукав, Алеш ответил:

— Искренне надеюсь, что никогда не сможешь.

Во сне Конрад и Лотар, синие и холодные, что-то кричали ему с другого берега реки, но до Алеша доносилась только звенящая тишина.

Кто-то ведь сделал это – посадил в мешки двоих восьмилетних детей, исполнил чужой приказ, а потом вытащил тела и отправил вниз по течению. Ни один стряпчий – даже очень толковый, как Венцель, – не найдет для этого преступления подходящего термина. Ни один суд, даже суд владыки, не сможет вынести за такое достаточно суровый приговор.

«Но я позабочусь, чтобы палачам досталось как можно меньше работы».

По дороге, пока Ремеш рассматривал мелкую живность в траве, а Савуш, вероятно, пытался поджечь ее взглядом, Алеш разговорился с Тавином о судах и стряпчих. Его отец, как выяснилось, служил в этом качестве при предыдущем правителе и умер в год избрания нынешнего – от большого расстройства при больших переменах, как невесело шутил гвардеец.

— Мы хреново ладили, если честно, – сказал Тавин, как будто Алеш этого не понял. – Я надел доспехи ему назло. Наш капитан еще хуже, но за своих горой. Если бы не он, чинить бы мне перья в стряпницкой каморке.

— Что ты имеешь против очинки перьев?

— Совсем ничего. Пером на бумаге писана моя свобода выбрать, чем заниматься в жизни, и несвобода придушить отца за все хорошее. Это вполне справедливо, я думаю. И правосудие – великое дело. Просто не мое.