Книга Близнецы. Том 1, страница 211 – Дарья Чернышова

Но кошка уже нашла для себя местечко. Она знала все тайные маленькие лазы в стенах и полу и, протиснувшись в очередной, особенно пыльный и узкий, очутилась под старой кроватью. Перекладины скрипнули: наверху кто-то сидел и мычал нестройную мелодию. Кошка вышла на свет, и по расположению единственного окна стало ясно, что это то самое место, где держат пленника.

Хотя комната мало чем походила на тюрьму. Строго говоря, размерами и убранством она почти не отличалась от спальни Модвина. Разве что воняло здесь похлеще, чем в конюшнях. Пушкарь в силу незавидного своего положения служил главным источником этой вони.

Заметив кошку, юноша пересел с кровати на пол и вытянул вперед руку, подзывая к себе.

— Ты же не чумная, верно? – ласково заговорил он, чуть-чуть присвистывая на некоторых словах.

Кошка обнюхала грязные пальцы.

— Вроде не чумная. Тощенькая только, да? – Пушкарь взял с кровати деревянную миску с остатками жира на стенках, зачерпнул немного воды из бадьи, помешал и поставил перед собой. – На, поешь моей нехитрой стряпни. Подскажешь мне за это, как отсюда сбежать?

— Никак, – шепотом произнес Модвин. – Извини.

И по вмиг изменившемуся лицу пушкаря он понял, что тот услышал его слова.

Они долго и бессмысленно моргали, глядя друг на друга – чумазый человек и пыльная кошка, – прежде чем юноша решился спросить:

— Ты кто?

Его губы при этом не пошевелились, но голос звучал отчетливо – разве что очень тихо, как далекое эхо. И совсем не присвистывал.

Модвин задавил в себе первую паническую мысль: «Что происходит?» – и представил, как перед глазами колышется ширма чумного барака. Приподняв ее, можно было разглядеть отражение белых кошачьих усов в воде, мелкие трещины в каменном полу, увидеть лицо пушкаря и услышать, что он хочет сказать – или без слов заговорить самому.

Кошка принялась жадно лакать из миски мутную воду.

— Я тоже пленник, – помедлив, ответил Модвин. – Но я здесь давно.

— Насколько?

— С войны.

— Так и думал. Ты из Хаггеды, да? Сраные Фретки, – прорычал пушкарь почти что вслух. – Мой мастер говорит, эта госпожа Ортрун так ненавидит все хаггедское, потому что похожа на хаггедку больше иной хаггедки. Мне тоже так показалось.

— Она к тебе приходила?

— Ага. Неприятное было свидание. Все бы сейчас отдал, чтобы снова увидеть жену.

— А ты женат?

— Немножко. Она старше меня, представляешь? В Хаггеде нередко так выходит, я слышал. Это правда?

— Бывает, – осторожно подтвердил Модвин.

Они помолчали, думая каждый о своем. Кошка вылизала и без того чистую миску, расселась у бадьи и стала умываться. Пушкарь спросил вдруг:

— Они с тобой тоже разыгрывали представление?

— В каком смысле?

— Ну, как в той песенке про двух скоморохов, – сказал юноша, и Модвин сразу вспомнил сюжет холста, который висел над камином в одном из залов: это была любимая картина управляющей. – Один жонглирует яблоками, а другой камнями. Они тоже поделились – те двое, что меня везли. Одноухий пинал все время, а другой прикидывался, будто мне сочувствует. Дорога дальняя. Успеваешь во всем потеряться. И я потерялся, поверил тому, второму. Говорить с ним начал – ничего важного, думал, всякие мелочи. Ему того и надо было. Они так ищут, за что тебя можно дернуть. Я рассказал, как мне зуб рвали и как было больно, и этот урод кивал. Он перестал притворяться перед самым замком. Здесь они мне еще два зуба вырвали. Кажется, там что-то гниет.