Книга Первенцы, страница 117 – Дарья Чернышова

«Ох и дурно все это пахнет, – подумала госпожа, качая головой, – хотя что мне с того, если ветер дует в сторону старухи?» Фирюль поплотнее прибил землю лопатой. Госпожа спрятала талисман под платье и с готовностью подала руку.

Обратный путь проделали молча и немного быстрее. Сонная усадьба встретила их настороженной тишиной. Только в знакомых стенах госпожа в полной мере почувствовала, насколько сильно замерзла. Фирюль провел ее к спальне почти прямым путем, торопился. «Неужто околел тоже». – Хотелось госпоже уколоть его за все те насмешки, которые раньше приходилось терпеть.

И все-таки она мысленно его поблагодарила – в первую очередь за то, что хотя бы на время избавил от ночного гостя. Фирюль толкнул дверь, а потом очень тяжело вздохнул. Его пальцы так больно сдавили запястье, что госпожа ойкнула.

— Пусти!

— В самом деле, Фирюль, – с притворным осуждением в голосе произнес Отто, и сердце ухнуло в пятки. – Может, расскажешь, куда ты водил на ночь глядя мою жену?

— Я запомню имя твое, Горун из Жильмы, сын… чтоб я помнил, какого-то мельника и, полагаю, его жены. Да коснусь я последним земли кургана твоего…

Берстонские похороны – дело ответственное и сложное. Гашек присутствовал при многих обрядах, но весь порядок, от начала и до конца, воспроизвести, наверное, не смог бы. Рядом всегда оказывался кто-нибудь, кто брал на себя эту задачу – обычно, конечно, Свида.

Накрапывал, усиливаясь, склизкий дождь: хорошо, что курган над телом уже насыпали. На порывистом ветру волосы неудобно лезли в глаза, и Гашек подумал: «Нужно бы их остричь». Бруно, обросший уже на два пальца, поднял над могилой бурдюк с водой.

А не родись на свет Войцех Ольшанский, все могло выйти совсем иначе.

О том, что скоро погода взбесится, они уже догадывались, оставляя на подступах к лесному убежищу коней и мулов. «Не лезь на рожон, – говорили Гашеку, – мы достанем его сами». У него чесались ожоги на руках и постоянно хотелось пить – может, оттого, что он снова видел, как занимается пламенем деревянный дом. «Ее там нет, – мысленно твердил Гашек. – Она теперь может о себе позаботиться». На живом полотне из огня и дыма чернела фигура человека: он держал в руках булаву и щит.

Марко Ройда встретил их без страха. Он надел старую, плохо подогнанную броню, не нашел даже шлема. По пути они избежали нескольких охотничьих ловушек, и ничего другого им не приготовили. Марко шел на смерть и точно знал об этом, но Гашек не испытывал к нему сочувствия – только горькую, колючую злобу: не стоил этот человек их с Иткой разлада.

— И снова здравствуй, – выкрикнул Бруно, доставая из ножен меч, – могучий Крушитель Черепов.

Он ничего не ответил. Саттар, с секирой наперевес и бешеным от ненависти взглядом, напоминал голодного шатуна; вместе с главарем они обходили Марко с двух сторон, сжимали смертельные тиски. Куница следил за ними на расстоянии, держа наготове топоры – ему хаггедец тоже намекал, что после ранения в этот бой лучше не ввязываться. Танаис, вооруженная только луком, выпустившим подожженные стрелы, будто вовсе не намеревалась участвовать: она, мягко улыбаясь, наблюдала со стороны, как мать за играющими детьми.

— Быстрее расскажешь, куда дел Корень, быстрее сдохнешь, – как можно злее произнес Саттар.