Книга Первенцы, страница 145 – Дарья Чернышова

Она не увидела его смерти – она вообще ничего не видела сквозь плотную пелену перед глазами. Расплывались кляксами на листе из грязного снега быстрые тени – наверное, люди. Казалось, будто кто-то ласковым движением прикрыл ладонями уши Итки, чтобы она не слышала их воплей – или все потому, что она распустила густые волосы?

Вместо криков в голове зазвучали сперва слабые, далекие голоса, но Итка не могла разобрать слов их печальной песни. Потом поняла: эти слова – на чужом языке. Так звучала она, та самая вдовья колыбельная, и среди тысяч голосов – голос женщины, что качала на руках младенца, которого Итка боялась разбудить.

«О чем же все-таки эта песня?» – обратилась она к вдове. «О кошке, в ночи зовущей своих котят, – сказала женщина, и вторили ей десятки, сотни других. – Все они откликаются, кроме рыжего, родившегося самым первым». Итка спросила: «Что с ним случилось?» – и прищурилась от отраженного снегом яркого света. «Он умер, – ответила она, Сестра сестер, Мать матерей. – В конце концов все они умирают».

Итка посмотрела на небо. Солнце, первое дитя земли, расправило пламенные крылья.

Гашек запыхался.

Ему раньше не приходилось бегать в кольчуге, даже недлинной, и лучше бы никогда не пришлось. Он проделал только треть пути, когда понял, что дальше – либо падать, либо переводить дух. Хотя бы шлем не сползал на глаза, как тот, в котором Гашек тренировался. Иногда он на это жаловался, а главарь с усмешкой отвечал: «Приспосабливайся. Настоящий бой – это в принципе крайне неудобно».

И все-таки шлем почему-то ужасно сдавливал голову, почти как жгут, которым так умело орудовал Куница. Гашек снял с себя эту стальную скорлупу, отбросил в снег, стянул перчатку и залез рукой в подшлемник: волосы взмокли, словно только что из бани. Холодный воздух больно саднил горло, а туда, к Итке, в самую гущу сражения, еще бежать и бежать. Гашек уже приготовился к новому рывку, как сердце вдруг сжалось и ухнуло в пятки: раскатистым эхом прокатились над полем боя два длинных сигнала рога.

Гул спугнул птиц по всей округе: небо обуглилось и почернело. Два длинных сигнала – значит, засадные хоругви пойдут в атаку, а он, Гашек, об этом не предупредил.

Он не хотел крови, Итка не хотела, даже Бруно собирался решить дело миром – разве что гетману все это оказалось в радость, потому что он жил войной, которая давно кончилась. Если война в самом деле такая, Гашек мог бы сказать, что ненавидит ее.

Земля вздрогнула от топота десятков подкованных копыт. Засада, как гигантская змея, выползала из леса, раскрыв ядовитую пасть.

Гашек стоял прямо у них на пути. Пнул шлем в сторону всадников: пусть хоть одна лошадь, если наступит, сломает гребаную ногу. Достал меч. Приготовился. Шлем подмигнул ему солнечным бликом, Гашек вслух послал его подальше.

Наемники мчались во весь опор. Кто-то с поля боя прокричал им приветствие. «Почему не разворачивают строй?» – успел подумать Гашек, прежде чем заметил сопровождающую кавалькаду бледную тень, которая, выждав момент, прыгнула, вцепилась в коня на полном скаку и сомкнула челюсти на бедре седока.

Солнце опять ушло за облака, и вдруг поднялся такой оглушительный визг, что пришлось закрыть руками уши. Другая наемничья лошадь споткнулась на ровном месте – и шлем оказался совсем ни при чем.