Книга Первенцы, страница 63 – Дарья Чернышова

— Отто из Тильбе, – уже более подходящим случаю тоном провозгласила старушка, – сын Вернера и Нишки, рода древнего и благородного. Ты клянешься своим честным именем любить эту женщину и не иметь иного потомства, кроме прижитого с нею. Ты клянешься землей своей лелеять ее. Клянешься мечом своим защищать ее!

— Я клянусь.

Отто склонил голову так торжественно, будто у него был выбор.

Нишка вроде бы оценила старания – по крайней мере, лицо ее несколько разгладилось. Совсем войдя в образ, госпожа обратилась к невесте:

— Итка из Кирты, дочь Марко и Ветты, рода…

Она прервалась на полуслове и изменила голос, но невеста не слышала, что Нишка говорила дальше. Все вокруг закачалось, будто подул сильный-сильный ветер.

Вдруг перед глазами возникли чужие лица, мутные и дребезжащие, как отражения на воде. Невеста поняла, что лежит навзничь, а они склонились над ней и не дают вздохнуть. Грудь и горло словно придавило камнями. Мигали испуганные глаза, открывались немые рты.

— Отойдите! – закричал Отто, разорвав удавку бьющей по ушам тишины, распихивая сгрудившихся слуг локтями. – Я сказал, отошли!

Невеста узнала его лицо. Подавилась слюной, почувствовала влажное тепло на подбородке. Очутилась на коленях, ладонями в розовой пене. Скорчившись, снова упала на пол.

По ногам повеял могильный холод.

— Клянусь, – в бреду пробормотала невеста, когда Отто поднял ее на руки.

Он, уже позабывший о брачной церемонии, ничего не ответил, и невеста потеряла сознание.

Она успела побыть Иткой Ройдой всего ничего, но роль заучила превосходно.

Когда Гашека разбудили, он уже думал, что больше никогда не проснется – настолько пугающе живыми казались образы в его голове. Во сне он в очередной раз очутился в хуторской избе, в тесном уголке, который отвела раненому хозяйка. Напротив сидела, распустив черные волосы, Лета; по лицу ее расползся огромный синяк. Она навзрыд плакала и пыталась стереть его, как обычную грязь, водой и слезами.

Гашек сказал: «Прости. Я не мог взять тебя с собой». Лета перестала плакать, заглянула ему в глаза и широко улыбнулась: «Ну что ты, милый мой Гашек! Теперь я всегда с тобой». Зрачки ее вытянулись в тонкую линию, а улыбка превратилась в оскал.

Когда хаггедец грубым пинком растолкал Гашека, он тихо радовался, что забудет этот сон к вечеру.

На подстилке из Якубова плаща еще сопела Итка. Гашек едва коснулся ее плеча, как она подскочила, хватая ртом воздух: тоже что-то привиделось.

— Это место такое, – с ухмылкой сказал сидящий на корточках у берега Куница, вытирая рукавом только что умытое лицо. – Говорят, в этом пруду когда-то целая семья утонула.

— Там же воды по колено, – критически заметил Гашек.

Куница не растерялся:

— Ну, значит, это была карликовая семья.

Юноша хихикнул над собственной шуткой, прибил на шее комара и пошел к лошадям, многозначительно кивнув Итке. Она еще не отошла от сна и вряд ли заметила, а вот Гашек явственно ощутил, как царапает изнутри досада. Он послал в спину Кунице неприязненный взгляд – на большее пока не хватало решимости и, пожалуй, достаточно веских причин. Случись что из ряда вон выходящее, Итка об этом сказала бы.

— Не помнишь, где мои обереги? – проморгавшись, спросила она.

Гашек задумчиво почесал бороду.