Книга Янтарная гавань, страница 466 – Виолетта Орлова

— Мне не нравится, как ведет себя Тод, – вдруг искренне признался Тин. – Я, конечно, все понимаю – соперничество и все такое, но… Ты не заслуживаешь подобного отношения к себе.

— Да ладно тебе, Тин.

— Нет, правда. Он как будто не холоден и не горяч, так серединка на половинку. По моему разумению, друг – он либо есть, либо нет, иного не дано. Дружба ведь в мелочах проявляется. Если человек не может сделать для близкого малое, то вряд ли он когда-либо отважится на нечто большее.

— Он потерял сестру, Тин. Вернее, думает, что потерял. Для него это сильный удар.

— Да, наверное. Так славно, что ты стараешься всех оправдать. Если я раз вдруг подведу (чего, надеюсь, не случится), то было бы неплохо знать, что ты тоже будешь оправдывать меня.

— Друзья не обвиняют. Они могут сказать правду, могут даже показать свое искреннее отношение, но никогда не будут осуждать.

— Ты прав. Мне тоже хочется думать, как ты. Артур, какое твое мнение: мы вернемся домой?

— Хочешь знать правду? – горько улыбнулся Артур.

— Да.

— Ладно, я не Даниел Фук, и скажу, что у нас есть надежда на спасение. Но она неукротимо тает с каждым днем, проведенным в пустыне. Без воды, сам понимаешь… В любом случае, в наших же интересах увидеть сейчас бархан-близнец.

Путники какое-то время шли в молчании, едва волоча ноги по песку. Теперь за ними тянулся длинный след, который хотя бы зрительно соединял храбрецов с оставшимися у подножия холма друзьями. Спустя пятнадцать минут уставшие юноши забрались на самую макушку коричневого купола; впереди золотилось на солнце песчаное море без единого намека на обитаемый берег. Бессчетное множество холмов, поменьше, побольше, таких раздражающе одинаковых. Где же Тимпатру?

Отважные ребята пристально вглядывались вдаль и горестно молчали; никто из них не решался высказать вслух свои опасения, которые заключались в одном простом и очевидном теперь факте – маленький отряд скоро погибнет в пустыне. Им не выбраться. Исход экспедиции немногим отличался от того печального конца, что настиг Корнелия Саннерса: его группа потерпела неудачу, они никого не спасли, а, между тем, себя погубили.

Тин решил пройти по макушке бархана. Так это было странно и необычно – идти по самому гребню и наблюдать вокруг диковинный пейзаж. Теплый ветер шевелил волосы на его голове, словно подбадривая. В каждом дуновении чудился юноше тихий шепот: «домой», «домой».

Вдруг Тин всем своим существом почувствовал неладное. Его чуткое ухо уловило странный звук, будто кто-то проехался по склону на несмазанной телеге.

— Арч, мне кажется, я что-то слы… – начал он, резко обернувшись, и тут же замер, поперхнувшись собственным страхом.

Прямо перед ним возвышалось поистине уродливое чудовище – буро-рыжее, размером с крупную лошадь, покрытое хитиновой оболочкой, с шестью когтистыми лапками-шарнирами, двумя огромными сетчатыми глазами и еще тремя маленькими, затерявшимися где-то на затылке. Массивная грудь его, или мезосома, походила на непробиваемую кольчугу, заржавевшую от времени. От круглой головы животного вперед выступали удлиненные челюсти с зазубренными жевательными краями: они медленно смыкались и размыкались, словно пребывая в нетерпении от обладания столь желанной добычей.

Секунду человек и гигантское насекомое пристально смотрели друг на друга; Тин с ног до головы покрылся липким по́том от страха, грудь ему стеснило так, что бедный мальчик не мог даже позвать на помощь. Совершенно одеревенев, словно саранча, попавшая на свою беду в смолу, он стоял, загипнотизированный хищным взглядом противника. А потом испуганное лицо юноши побелело, дрожащие ноги его подкосились от слабости, и он, подобно колесу от разломанной телеги, покатился вниз под откос, будучи не в силах остановиться и прекратить этот вынужденный и весьма болезненный спуск.