Книга Говорящие кости, страница 302 – Кен Лю

Фиро схватил поводья Гинки и пятками ударил ее по плечам.

— Пошла! Пошла! – вскричал он, вспомнив про маневр под названием «нырок Пэа».

Было время отлива. Падающая женщина и пикирующий гаринафин мчались к наполовину погруженному в воду рифу, и как раз в тот момент, когда тело Гозтан должно было уже разбиться о зазубренные скалы, Гинки вытянула шею и прервала падение тана. Фиро ухватил ее за талию и крепко прижал к хребту Гинки, после чего самка гаринафина с силой ударила крыльями, вышла из пике и набрала безопасную высоту.

Волны внизу бились о скалы, а над головой сгустились облака, как будто боги держали между собой совет.

— Спасибо, – сказала Гозтан, отдышавшись. – Но почему ты решил спасти меня? Ведь ты мог победить, ничего не делая, просто позволив мне упасть в море. Все расценили бы это как божественное знамение.

Фиро посмотрел в глаза гордой женщине льуку. На какой-то миг он снова превратился в юнца, который, уютно устроившись в чайном доме между Рата-тикой и Тото-тикой, с широко распахнутыми глазами слушает повесть сказителя о легендарных героях.

— Нельзя, чтобы жизнь великой воительницы оборвалась по воле слепого случая, – ответил он. – Пусть мир несправедлив, наш долг исправлять это по мере сил.

Гозтан улыбнулась:

— Ты одержал верх, император Монадэту. Теперь мое сердце более не противится твоей победе.

Глубоко в темном трюме города-корабля перешептывались между собой туземные рабы из Укьу-Тааса. То были не горячие головы, поступившие на службу к льуку ради острых ощущений или материальной выгоды, и не перебежчики, решившие разделить судьбу с захватчиками, и не фанатики с затуманенным мозгом, убежденные, что дело их хозяев правое.

То были простые крестьяне, которых насильно заставили работать на завоевателей: орудовать веслами, сгребать гаринафиний навоз и удовлетворять все прихоти и желания льуку. Они повиновались, потому что их родные, будучи взятыми в заложники, сидели в ямах смерти на Руи и Дасу. Эти люди не читали книг мудрецов ано, не рассуждали о чести и славе, не понимали, что значит слово «мутагэ». Все, чего им хотелось, – это выжить и вернуться к своим близким.

— Почему льуку празднуют?

— Потому что они сдались и теперь не умрут.

— Так, выходит, мы направляемся домой?

— Да.

— А что станется с нашими господами?

— Им ничего не будет. Они ведь льуку.

— А с нами?

— Нас обвинят в поражении, и наши семьи казнят вместе с нами. Так сказала тан Кутанрово.

— Тогда что же нам делать?

— Спасать свои семьи.

Переправляясь на берег в шлюпках, воины-льуку и туземцы из вспомогательных отрядов оставляли оружие на городах-кораблях. Настроение среди захватчиков царило подавленное, но отнюдь не похоронное. Да, они проиграли, это верно, но их, по крайней мере, не убьют и не обратят в рабство. Иные утешали себя мыслью, что дара-рааки победили, только переняв военные методы льуку, а стало быть, в некотором смысле дух льуку все-таки восторжествовал.

Пума Йему привел свою эскадру, чтобы принять города-корабли. Матросы и морские пехотинцы карабкались по веревочным трапам, словно взбираясь по ветвям лиан на высокие утесы. Даже спустя десятилетия этот памятник инженерной мысли, образчик гигантомании эпохи Мапидэрэ, внушал благоговейные чувства.

Но не успел десант добраться до палуб, как из трюмов судов хлынули туземные невольники с островов Руи и Дасу. Исхудавшие, грязные, в лохмотьях, они схватили брошенное льуку оружие и бросились к планширям, скидывая абордажные команды вниз, как будто обороняли городские стены. Некоторые моряки и пехотинцы не могли удержаться и падали, разбиваясь насмерть. Остальные поползли по трапам обратно.