Книга Хроники Менталиста 3, страница 47 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— Пятый отсек, равняйсь! — скомандовал дежурный, и шеренга подтянулась, выпрямляя плечи.

— Смирно!

Отточенным движением Явин вытянулся в струнку, прижав руки по швам. Еще месяц назад эта муштра вызывала у него внутренний протест. Кто они такие, чтобы командовать мной? Почему я должен подчиняться? В трущобах он подчинялся только Эду, да и то лишь потому, что тот был сильнее и мог защитить. Здесь же приходилось прогибаться под систему, которая казалась бессмысленно жестокой.

Но теперь все выглядело иначе. Дисциплина больше не казалась цепью — скорее, она была инструментом, упорядочивающим хаос. В построениях, в одинаковой форме, в четком расписании была своя гармония. И самое странное — ему это нравилось. Порядок давал ощущение безопасности, предсказуемости, которых так не хватало в прошлой жизни, где каждый день был борьбой за выживание. Где никогда не знаешь, что принесёт следующий час.

Дежурный прошел вдоль шеренги, придирчиво осматривая каждого кадета. Его взгляд скользил по форме, отмечая малейшие несоответствия установленному стандарту. Руки в чёрных перчатках то и дело поправляли воротники, одёргивали складки на кителях. Для Явина эта ежедневная проверка стала своеобразным ритуалом, частью новой жизни, упорядоченной и структурированной.

— Ковалев, пуговица расстегнута. Минус два балла, — холодно констатировал дежурный, остановившись перед рыжим, веснушчатым Димкой. Тот молча кивнул, пряча досаду, и быстро застегнул провинившуюся пуговицу. В Академии всё имело значение, даже такие мелочи. Штрафные баллы накапливались, а достигнув определённого порога, превращались в дополнительные наряды, лишение увольнительных или, что ещё хуже, «воспитательные беседы» с идеологическими наставниками.

Явину досталась лишь короткая фраза: «Морозов — порядок». И от этой скупой похвалы внутри разлилось странное тепло. Гордость. Каждый знак одобрения усиливал ощущение правильности происходящего, подтверждал, что он на верном пути.

После проверки кадеты отправились на утреннюю пробежку вокруг внутреннего двора. Три километра по периметру под неусыпным контролем физрука, бывшего военного с пустым, ничего не выражающим взглядом. На плацу, окружённом высокими стенами Академии, они бежали ровными рядами, в такт, словно единый организм.

Закончив пробежку, все направились в столовую. Здесь пахло овсянкой и подгоревшими тостами. Запах неожиданно пробудил в Явине воспоминание, которое он считал давно утраченным — как мать готовила кашу на старой плитке, а он, пятилетний, сидел за шатким столом и болтал ногами в ожидании завтрака. До Академии он почти ничего не помнил о своей жизни до трущоб, до банды Эда — словно первые годы детства были стёрты из памяти травмой потери родителей. Странно, что именно сейчас, в стенах имперского учреждения, эти образы стали возвращаться — хрупкие, словно осколки давно разбитого зеркала.

Явин механически поглощал утреннюю кашу, просматривая конспекты к предстоящей лекции по идеологии. Вокруг гудели десятки голосов — кадеты обсуждали занятия, делились новостями, иногда просто болтали о пустяках. Это было одно из немногих мест, где разрешались относительно свободные разговоры — хотя, как подозревал Явин, и здесь наверняка были наблюдатели, фиксирующие подозрительные беседы. В углу столовой дежурил преподаватель, лениво помешивая ложкой в чашке с чаем, но его глаза внимательно следили за кадетами, ловили каждое неосторожное слово, каждый жест.