Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 147 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— ПРОСТИ! ПРОСТИГОСПОДИПРОСТИ!!!

Карина разжала пальцы, и Беспалый рухнул на пол, свернулся калачиком и заскулил в доски, обхватив себя руками.

Она наклонилась к нему.

— Милый, — прошептала она ласковым голосом, — если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, я тебе оторву то, за что держалась. И поверь, пришить обратно не получится. Ты меня понял?

Беспалый замычал в пол.

— Умничка.

Она выпрямилась, одёрнула платье и посмотрела на меня. Улыбка вернулась, тёплая и обещающая, будто тридцать секунд назад она не выкручивала здоровому мужику руку и не держала его за самое ценное.

— Простите за представление, господин Морн.

Я ухмыльнулся.

— За что простить? Это лучшее, что я видел с момента приезда в Сечь.

Карина поправила выбившуюся прядь, развернулась и пошла к выходу, покачивая бёдрами так, будто последние тридцать секунд она не выкручивала мужику руку, а подавала чай. Беспалого тем временем подхватили под мышки двое ребят Кривого, и он повис между ними тряпичной куклой, тихо постанывая и явно не торопясь возвращаться в реальность.

Но мне сейчас было не до Карины и не до страданий Беспалого по утраченному мужскому достоинству, потому что Кривой уже разговаривал с двумя гонцами одновременно, и по обрывкам фраз я слышал «Щербатый», «склады» и «к вечеру всех положим». Через полминуты мобилизация превратится в поход, поход в резню, комендант перекроет Нижний город, и все мои утренние расклады полетят к чертям собачьим.

Ну ничего… сейчас разберемся.

* * *

Через час, в течение которого я трижды объяснял Кривому, почему не надо никого резать, дважды ловил его за шиворот на пути к двери, один раз отобрал топор и выслушал столько мата, сколько не слышал за обе жизни вместе взятые, ситуация наконец начала напоминать переговоры, а не укрощение быка.

— … одна! Ночью! В Нижний город! Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться⁈

Надежда была в ударе.

— Ну забыла я принести, ну забыла! Подождала бы до утра, я бы сама поднялась! А ты вместо этого попёрлась через весь город в три часа ночи, как…

Я сидел на лавке у стены и наблюдал.

Маша сидела напротив, сгорбившись так, что казалась ещё меньше, чем была. Голова опущена, плечи подняты к ушам, руки сцеплены на коленях. Рядом с ней, бок о бок, сидел Потапыч, и это было самое интересное, потому что медведь сидел в точно такой же позе. Голова опущена, уши прижаты, глаза виноватые.

Два с лишним центнера мохнатой туши, которая могла разорвать человека пополам, а сейчас выглядела как нашкодивший щенок, пойманный у разодранных тапок. Надежда стояла над ними обоими, упёрши руки в бока, и тыкала пальцем в Машу.

— … тут бандиты, пожары, поножовщина каждую ночь, а она за зельем пошла! Причём одна! Да какой идиот тебя вообще из Академии выпустил⁈

Маша что-то пискнула, не поднимая головы, а медведь тихо вздохнул, и от этого вздоха со стола слетела какая-то тряпка. Надежда проводила её взглядом, набрала воздуха для следующего залпа, и я понял, что если не вмешаюсь, это может продолжаться до вечера.

Марек, судя по лицу, понял это ещё полчаса назад. Он стоял у стены, рука на перевязи, ожоги на спине замотаны свежими бинтами, и всем видом излучал знакомую мне по прошлой жизни тоску любого мужика, случайно оказавшегося в радиусе поражения женского гнева: не при делах, уйти нельзя, поэтому молчи и не отсвечивай.