Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 6 – Сергей Орлов

Новость была скверная сама по себе, однако следующие её слова оказались куда хуже.

— И это ещё далеко не всё. На обратном пути я заметила за собой слежку, потому что кто-то шёл за мной по пятам от самого Магнитного, а значит, и про нашу стоянку им теперь прекрасно известно.

Договорив, она коротко кивнула в сторону темнеющего за спиной леса, и в этом жесте читался уже готовый план отхода.

— Получается, кто-то из Серого Приказа сдал наши планы, и вот это мне не нравится больше всего. Но разбираться, кто именно, будем после, уже на ходу. А пока надо как можно скорее уходить в лес, пока они не вышли на наш след и не обложили нас со всех сторон.

Столица. Личные покои Императора…

Личные покои Императора лежали в самой глубине дворца, дальше парадных залов и приёмных, дальше длинных галерей, по которым с утра до ночи текла придворная толпа, и доходил сюда лишь тот, кого Пётр Четвёртый сам желал видеть рядом в те поздние часы, когда корона ненадолго отпускала его и позволяла отдохнуть от собственного веса.

Здесь не было ни хрустальных люстр в человеческий рост, ни холодного мрамора с золотыми прожилками, которым полагалось подавлять всякого, кто входил в тронный зал. Вместо этой тяжёлой, парадной роскоши тут жила мягкая и обжитая теплота, какая бывает в домах, где человеку и вправду хорошо. Толстый южный ковёр гасил любые шаги, в широком камине ровно и сыто горели дрова, а вдоль стен тянулись низкие книжные полки, к которым, как был убеждён весь двор, хозяин этих покоев не прикасался ни разу за всю свою жизнь.

Сам Император полулежал в глубоком кресле у самого огня, утонув в нём так основательно, словно собирался провести здесь не остаток вечера, а весь остаток отпущенных ему лет. Полы домашнего халата, шитого тяжёлой золотой нитью, разошлись на круглом животе, в пухлой руке мерно покачивался серебряный кубок с вином, а на лице играло то самое благодушное и чуть осоловелое выражение, по которому вся Империя без труда узнавала своего государя.

У него были румяные щёки, мягкие, словно стёртые временем черты и бегающие глазки, что не задерживались ни на чём дольше одного удара сердца. Стоило взглянуть на него один раз, и всякому становилось ясно, что перед тобой сидит добрый и совершенно безобидный человек, который по какому-то невероятному недоразумению каким-то образом оказался на троне.

Напротив отца, по обе стороны от камина, расположились двое его старших сыновей, и трудно было бы сыскать во всей Империи людей более несхожих между собой, хотя кровь в их жилах текла одна и та же.

Дмитрий, его старшенький, сидел прямо и спокойно, держа на колене раскрытую книгу, которую всякий раз бережно прикрывал ладонью, едва отец принимался говорить, чтобы не упустить ни единого слова из отцовской болтовни и ничем не выказать невнимания. Ему недавно сравнялось двадцать пять, лицо у него было открытое и приятное, из тех, что располагают к себе сразу и без всякого усилия, а в серых глазах жил ровный и внимательный ум, что замечает чужую беду прежде, чем человек успеет о ней сказать вслух.

Лучшего наследника престола нельзя было и пожелать — по крайней мере, так казалось со стороны. Дмитрий держался с достоинством, которое не приобретают, а получают от рождения, говорил мало и всегда по делу и располагал к себе любого иностранного посла или аристократа одной своей открытостью. Как лицо Империи, как человека, которого не стыдно усадить во главе стола перед чужими правителями, его можно было считать безупречным.